Жить с болезнью: Психогенные заболевания - Под напряжением

Мы часто слышим советы психологов о том, как надо вести себя в кризисных, тяжелых ситуациях, чтобы не поддаться стрессу, не позволить ему сломать себя и спровоцировать психическое расстройство. А если человек уже страдает психическим заболеванием? Что происходит с ним в моменты стрессовых переживаний? Об этом шел разговор с доктором медицинских наук, доцентом кафедры психиатрии и медицинской психологии Российского Национального Исследовательского Медицинского Университета им. Н.И. Пирогова Андреем Аркадьевичем Шмиловичем.

 - Андрей Аркадьевич, любая личность реагирует на сложные для себя стрессовые ситуации, и зачастую она реагирует на них болезненным образом...

- Конечно, и в этом случае мы имеем дело с психогениями (психические расстройства, причиной которых являются психотравмирующие воздействия, - прим. ред.), к которым относят неврозы, реактивные психозы и т.д. Если человек не страдает эндогенным заболеванием и попал в больницу в связи с психогенией, то врач диагностирует «связанное со стрессом расстройство психики».

Шизофрения или другая эндогенная патология предполагают прежде всего биологическую природу заболевания. Соответственно, априори считается, что все симптомы и синдромы, из-за которых пациенты с такими болезнями оказываются в стационаре, имеют биологическое происхождение.

Трудности для врача возникают тогда, когда пациент поступает в больницу с давно диагностированным эндогенным заболеванием, например, шизофренией, и выясняется, что у него перед госпитализацией случилась серьезная стрессовая ситуация. Перед врачом встает очень сложная задача: как оценить состояние пациента? Имеется ли прямая причинно-следственная связь между проявившимися симптомами и тем, что предшествовало госпитализации. Как правило, врачи ориентированы на основной диагноз. Этот классический биологически ориентированный медицинский подход существует не только в психиатрии, но и в других областях медицины.

Немного отвлекусь и приведу пример из кардиологии. Представьте, что человек поступает с инфарктом миокарда. Значит, у него есть атеросклероз коронарных сосудов, из-за чего сердце перестает в достаточной степени питаться кислородом, происходит поражение сердечной мышцы и - инфаркт. Но при этом мы знаем, что больной переживал серьезные проблемы на работе, из-за этих переживаний он неделю не спал, плохо ел, был в напряжении, тревожных мыслях и прочее... Так с чем связан его инфаркт - со стрессом или с атеросклерозом?

На мой взгляд, у каждого пациента с психосоматическим заболеванием (таким как инфаркт миокарда) есть определенный удельный вес как психогенных - связанных со стрессом, так и биологических, связанных с какой-то чисто соматической аномалией факторов. И в каждом конкретном случае, с каждым пациентом нам надо определять долю лечебного воздействия на болезнь и на стресс. В этом и заключается, наверное, искусство врача. И здесь возникают большие сложности в формировании стандартов лечения, о которых сейчас так много говорят.

- Андрей Аркадьевич, я знаю, что именно стрессы при психозах шизофренического спектра стали темой вашей диссертационной работы.

- Да, я занимался этой темой больше десяти лет, наблюдал многих пациентов, и каждый раз с каждым из них сталкивался с проблемой вычленения доли стресса и болезни. К примеру, поступает пациент с тяжелым хроническим психическим заболеванием, инвалид 2 группы, много лет наблюдавшийся в диспансере, больнице, принимавший психотропные лекарственные средства. И поступает он с симптомами глубокой депрессии: подавленное настроение, хандра, бессонница, похудание и т.д. В его болезни таких депрессивных эпизодов никогда раньше не было, а преобладали, в основном, обманы восприятия, страхи. И вдруг - депрессия. Подходя к этой ситуации исключительно из классических психиатрических биологических канонов, я в диагнозе напишу, что пациент страдает одной из форм шизофрении, и что у него развилась депрессия, связанная с шизофренией. Но расширив диагностический поиск, обнаруживаю, что у этого пациента в преддверии депрессии имело место стрессовое воздействие. Долгие годы он безуспешно пытался установить какие-то отношения с женщинами. И тут вдруг произошло то, чего он так долго ждал - случился роман. Но спустя какое-то время этот роман внезапно для пациента прекратился. Для него это - трагедия. Он испытывал и продолжает испытывать чувства к этой женщине. И не может эту трагедию пережить. Собственно, и многие здоровые люди в такой ситуации испытывали бы подобное.

- Мне кажется, это нормальная реакция.

- Да, но я же врач-психиатр! Я знаю, что при его заболевании бывают депрессии, не зависящие от стрессовой ситуации. И возникает вопрос: мне лечить эту депрессию лекарственными средствами, как биологическое следствие болезни, или лечить ее психотерапией, пытаясь этого пациента успокоить, изменить его отношение к сложившейся ситуации, разобрать какие-то ошибки и просто расставить все по полочкам в том хаосе, в котором он сейчас находится? Вопрос очень непростой.

- А если пойти двумя путями одновременно - лечить и медикаментозно, и психотерапевтически?

- Такой вывод напрашивается. И это, скорее всего, оптимальное решение. И если знать точно, что это депрессия, связанная со стрессовой ситуацией, а не с болезнью, быть может, в данной ситуации правильнее было бы обойтись вообще без госпитализации, а лечить ее в амбулаторных условиях. И каждый врач-психиатр в той или иной степени способен проводить не только лекарственную терапию, но и лечение словом - психотерапию. Правда я не представляю себе, как это возможно в рутинной клинической практике. Что я понимаю под рутинной практикой? Это амбулаторный прием участкового психиатра в диспансере, под дверью которого сидит 50 человек, и на каждого у него максимум 10 минут. Это курация больных врачом отделения психиатрического стационара, в чьем ведении 30 - 35 пациентов, и каждый день нужно оценивать их состояние и описывать его в историях болезни. Но в сутках только 24 часа, и физические возможности врачей не безграничны. Правда, в настоящее время происходят реорганизационные перемены в психиатрической службе, и появились надежды на позитивные изменения этой ситуации.

- А какие еще вопросы входили в зону ваших научно-исследовательских интересов?

- Еще одной задачей было выяснить, как все-таки стресс действует на такие сложные хронические заболевания, как шизофрения. Давно, еще в начале прошлого столетия были описаны случаи, когда больной шизофренией, оказавшись в чрезвычайной для себя ситуации, «как бы выздоравливает». Об этом писали и психиатры военного времени: зачастую пациенты, участвовавшие, например, в боевых действиях, принимали в экстремальной ситуации правильные решения, проявляли настоящий героизм и вели себя абсолютно адекватно, а их болезнь уходила на второй план. То есть стрессовая «встряска», когда психике предъявляются требования критического уровня, может оказать лечебный эффект, как шоковая терапия.

Среди моей группы пациентов тоже было несколько человек, у которых происходила такая внезапная обратная динамика, по сути, прекращение болезни. Один пациент, с достаточно длительной историей заболевания, инвалид 2 группы, чей диагноз на сегодняшний день уже почти не вызывает сомнений, оказался жертвой теракта. Он ехал в метро с матерью в первом вагоне поезда, подорванного террористами между станциями Автозаводская и Павелецкая. Замечу, что пациент в тот момент находился в обострении, и мать как раз везла его в диспансер, чтобы взять направление на госпитализацию. Взрыв произошел во втором вагоне, когда поезд только отъехал от станции. Пассажирам из первого вагона назад - через взорванный вагон - пройти было невозможно, им пришлось преодолеть весь длинный, темный и задымленный тоннель до Павелецкой. Надо понимать, что сам по себе факт теракта представляет из себя психотравму чрезвычайной силы: это прямая угроза жизни плюс непосредственное наблюдение смерти людей рядом с тобой находящихся. Но наш пациент дошел и дотащил маму, у которой в связи со стрессом онемели руки-ноги и она не могла идти, до сотрудников МЧС. Он в этой ситуации проявил себя гораздо более устойчивым, чем многие другие. Но что самое интересное, психолог МЧС, который общался с ним в этот день, как и практически со всеми остальными участниками событий, не обнаружил у него никаких отклонений, наоборот, сказал пациенту, что тот отлично держится, и очень хорошо, что именно он находился рядом с матерью, у которой как раз есть проблема. В итоге пациент вместе с мамой поехал обратно домой и в дальнейшем длительное время находился в стабильном состоянии. Обострение, имевшее место на момент психотравмирующего воздействия, снялось в один день, в одну секунду.

- А обратные ситуации бывают? Или стрессом можно лечить, как одним из видов терапии?

- Бывает, что стрессовое событие чрезвычайной силы запускает болезнь, находившуюся в скрытом состоянии. Приведу пример. Все, наверное, помнят другую трагедию - обрушение крыши аквапарка в Ясенево. Я наблюдал впоследствии человека, который чудом остался жив и невредим - по какой-то счастливой случайности он вышел из аквапарка раньше, чем должен был. Уже дома он увидел всю эту трагедию по телевизору. С этого момента у него, собственно, и началась болезнь. До этого человек был здоровым, нигде не наблюдался, был успешным финансистом. Но непосредственно в тот день у него возникла мысль, оказавшаяся патологической: якобы это обрушение специально подстроено с целью показать ему его неуязвимость, мол, его готовят к великой миссии, он должен стать президентом страны. Фактически стресс запустил болезненный процесс - бредовые расстройства, которые стали потом ведущими.

В общем, определить, в конечном итоге, облегчает ли стресс заболевание, приводит ли к его редукции, или наоборот обостряет, не удалось. Поэтому- никаких выводов о том, что стрессом можно лечить больных, я бы не делал.

- Но помимо таких исключительных ситуаций, есть же и другие, если можно так сказать, повседневные стрессы, которые настигают пациента то и дело в обычной жизни.

- Конечно, и тут мы подходим к еще одной проблеме связи стресса с психозами шизофренического спектра. Эта проблема касается того, для каких стрессовых факторов пациенты какими формами психических заболеваний наиболее уязвимы. Когда мы говорим об уязвимости по отношению к стрессам вообще, не только в психиатрии, а даже больше в психологии, то, прежде всего, опираемся на концепцию личности, на то, что у каждого человека есть свои слабые места, своя «ахиллесова пята». И если именно в эту «пяту» бьет стрессовое событие, то, скорее всего, человек и «сломается». Для того чтобы определить такую «пяту», нам нужно досконально изучить личностный профиль человека. Это очень интересная, обширная тема, годами изучаемая в институтах и психологами, и психиатрами. Но эти исследования касаются, в основном, условно здоровых людей. А то, что происходит со стрессуязвимостью у пациентов, страдающих шизофренией, остается, по крайней мере, на мой взгляд, за рамками серьезных исследований. Насколько они уязвимы? Мы же должны отдавать себе отчет, что личность человека изменяется болезнью, и у каждого пациента это происходит по- своему.

Например, еще известный немецкий психиатр Эрнст Кречмер, разбирая особенности эмоциональной сферы при шизофрении, описал феномен «дерева и стекла», пытаясь таким образом показать контрастность и противоречивость этой сферы: в одной ситуации, которая у здорового человека не вызвала бы серьезных переживаний, эмоции пациента могут оказаться хрупкими, как стекло, а в другой, с точки зрения здорового человека, более значимой и тяжелой, пациент остается «глухим» и бесчувственным, как дерево. И вот этот феномен парадоксального эмоционального реагирования мы видим у наших пациентов нередко. Понятно, что изучить такой характер очень сложно. Здоровый человек более предсказуем, логичен, его эмоциональные реакции более адекватны. Врачу же для того, чтобы оценить уязвимость пациента в тех или иных ситуациях, по сути, приходится определять закономерность в непредсказуемости.

Но это общие рассуждения. Если говорить о конкретике, то я в своем исследовании все психические травмы по известной, еще до меня прописанной классификации, разделил на три большие группы.

Первая группа - это ситуации чрезвычайной силы, когда есть угроза жизни или свободе личности.

Вторая обширная группа - это конфликты, любые - не только с ближайшим окружением, но и с коллегами по работе, и с врачами, и в транспорте и т.п..

И третья группа, которую я назвал «эмоциональные лишения», - психические травмы, возникающие из-за утраты связи с эмоционально значимым для пациента лицом. Чаще всего речь здесь идет о смерти близкого человека, но возможны и случаи вынужденной разлуки, и разрывов отношений, когда от пациента отворачивались люди, с которыми он находился в глубокой эмоциональной связи.

- И что же выяснилось?

- Распределив таким образом группы, я увидел, что пациенты с психозами шизофренического спектра оказались в ситуации конфликта наименее уязвимы. Это связано со множеством различных факторов, углубляться в анализ которых мы сейчас не будем, но, тем не менее, это так. Во всяком случае, переживания конфликтов у пациентов не так тяжелы, как у людей со здоровой психикой.

В ситуациях чрезвычайной значимости, как мы уже видели, бывает и крайняя уязвимость, и наоборот, отступление болезни.

А вот в ситуациях эмоционального лишения эти пациенты оказываются тем самым стеклом, или, как мы еще называем сенситивных личностей - мимозоподобными. Почти всегда происходит обострение и тяжелые затяжные рецидивы заболевания, в которых, помимо симптомов самой болезни, намешано, как в винегрете, огромное количество и психогенных переживаний. Одним «ключиком» такой «замОчек» не откроешь, всегда приходится решать эту проблему комплексно, подключая родственников и других значимых для пациента людей.

- На ваш взгляд, почему именно эмоциональные лишения наиболее болезненны для пациентов?

- Как я для себя понимаю эту ситуацию? Многие пациенты с психическим заболеванием обнаруживают такое широко известное расстройство, как аутизм. Это очень сложное с точки зрения психиатрии и психологии состояние, в котором человек, возможно, и испытывает потребность в контактах, но коммуникации не наступает в силу его болезни. Вероятно, для установления контактов ему не хватает мотивационной, а скорее, волевой активности, говоря простым языком - решимости. Но если уж получается установить с кем-то эмоциональную связь, то ценность этих отношений становится для человека гипертрофированной. И разрыв таких отношений для психики пациента является переломным, а иногда и судьбоносным стрессом. Даже если речь идет о давно ожидаемой смерти страдающей онкологическим заболеванием матери, с которой пациент проживал. Да, последние годы она была беспомощна, и не могла заботиться о нем, напротив, он за ней ухаживал. Да, он знал, что это случится. Но и в ситуации такого «подготовленного» временем эмоционального лишения болезнь у наших пациентов обостряется. Иногда даже может показаться, что эти обострения носят некий приспособительный характер: оказавшись без опеки, пациент “убегает” в больницу, преувеличивая свои симптомы... Но это не так. Болезнь действительно обостряется.

В психиатрии есть такое понятие, как фармакогенная или медикаментозная ремиссия (улучшение, стабилизация), когда пациент находится в стабильном состоянии лишь потому, что в его схеме лечения постоянно присутствует некий препарат. Стоит этот препарат убрать, сразу наступит обострение. Результаты моих исследований показывают, что для стабильности ремиссии необходимо не только медикаментозное сопровождение. Совершенно ясно, что условием ремиссии является и стабильность эмоциональных контактов пациента. Причем, хочу обратить внимание на такой момент. Зачастую для пациента не столь важно, что из себя представляет тот, с кем у него возникла эмоциональная связь: человек может быть нечист на руку, может грубо относиться к пациенту, пациент может даже находиться с этим человеком в конфликте, периодически вплетая его в структуру своих болезненных переживаний. Но, тем не менее, это все равно контакт, и контакт глубокий, интимный, душевный. И когда этот контакт обрывается, наступает обострение болезни.

Кстати, аналогичную реакцию на нарушение стабильности эмоциональных контактов (я не говорю сейчас о стрессах) описывают геронтологи. В позднем возрасте в различных областях медицины состояние пациентов обостряется именно тогда, когда они остаются без социальной поддержки, когда меняется привычный жизненный стереотип. Предположим, пожилая женщина с небольшим обострением некоего хронического заболевания попадает в больницу. И какие бы хорошие условия в больнице ни были, отрыв от привычного жизненного стереотипа, в первую очередь, от людей, которые рядом с ней, могут привести к ухудшению состояния.

А в психиатрии описаны инволюционные психозы, развивающиеся в возрасте 50-60 лет. Возникают они в ситуациях, когда выросшие дети женятся, выходят замуж и покидают родительский дом, или /и супруг по каким-то причинам теряет другого супруга, в результате чего мужчина или женщина остается в одиночестве. И сразу после этого у здорового прежде человека начинают развиваться настоящие тяжелые психические расстройства, депрессивные или бредовые нарушения, которые потом, спустя какое-то время, проходят.

- То есть во всех этих ситуациях пусковым фактором становится момент одиночества?

- Именно. И в связи с этим возникает вопрос: если мы традиционно оцениваем пациентов, страдающих шизофренией, как людей, не особо нуждающихся в контактах, в близких, людей, которые с удовольствием жили бы где-нибудь в домике лесника в своем собственном мире и т.д., то, может быть, мы чего-то все-таки не знаем? Может быть, то, что никак не проявляется у наших пациентов внешне, с удвоенной или с утроенной силой, переживается ими внутри? И «прикрываясь» нелюдимостью, стремлением к уединению, к уходу в свой мир, человек на самом деле переживает страшные трагедии, о которых мы и не подозреваем, и которые являются в конечном итоге одним из пусковых факторов обострения болезни и требуют отдельного изучения у каждого.

- Андрей Аркадьевич, то, что вы сейчас говорите, чрезвычайно важно и для пациентов, которым наше интервью, надеюсь, поможет прояснить для себя какие-то моменты, и, в первую очередь, для их близких! Ведь если близкие пациента будут отдавать себе отчет в том, что все конфликты с заболевшим родственником, даже им самим и спровоцированные, не снижают их огромной значимости для него, возможно, ресурсы их терпения, а значит, и ресурсы преодоления болезни, пополнятся!

- Это действительно очень важно. Семейная поддержка в деле лечения, реабилитации психически больных играет одну из первостепенных ролей - этот фактор психиатры всего мира считают аксиомой. Чем больше пациент будет окружен семейной поддержкой, опекой и правильным, с точки зрения психообразования, подходом, тем легче будет протекать болезнь, тем лучше прогноз и больше шансов на социальное выздоровление. Это не означает, что человека нужно всякий раз «гладить по головке», надо просто чувствовать его и реагировать естественным, живым образом.

Я довольно часто наблюдал казалось бы прогностически безнадежных пациентов со злокачественными формами течения болезни, начало которой приходилось на подростковый, а то и детский возраст. С точки зрения медицины у этих пациентов трудно было достичь не то что выздоровления, а даже послабления симптоматики. Но они получали колоссальную родительскую поддержку, которую без преувеличения можно назвать родительским подвигом. Иногда, глядя на таких родителей, думаешь: может, все-таки сказать им, что значимого результата не будет, что их усилия, видимо, связаны с чувством вины перед детьми, хотя их вины здесь нет?... Но видишь ту отчаянную любовь, с какой они борются за своего ребенка, и. язык не поворачивается. И не раз я поражался, видя как болезнь вдруг поворачивала вспять и появлялась надежда! Эти люди восстанавливались, в какой-то, конечно, возможной для себя степени. И я абсолютно уверен, что случалось это только благодаря семейной поддержке, тем самым эмоциональным контактам, о которых мы говорили.

- Возвращаясь к стрессам... Мы говорили о стрессах негативно окрашенных, но бывают же и стрессы позитивные. Как они влияют на пациентов?

- При позитивных стрессах ситуация абсолютно идентичная. Когда мы говорим о положительных стрессах, то чаще всего затрагиваем тему любви, тему внезапно возникших сильных чувств. Так вот, бывает, что влюбленность приводит к существенному послаблению симптоматики. А случаются и обратные ситуации (так же как и с негативными стрессами), когда такое позитивное потрясение приводит к развитию тяжелых состояний даже психотического уровня. Сложность заключается в том, что иногда содержание стресса вплетается в структуру болезненных переживаний. Если бы этого не происходило, было бы легче отделить болезнь от реакции на стресс. Но не получается. К примеру, есть у человека болезнь, в которой его “преследуют”, допустим, сотрудники разведывательной службы, и одновременно у него развился бурный роман. И вот на пике этих бурных переживаний появляется мысль о том, что предмет любви тоже может быть членом этой организации. Что тут скажешь? Где тут реакция на стресс, а где бред преследования? Как лечить? Конечно, каждый психиатр скажет: что тут мучиться? Нужно взять нейролептик, пролечить бредовые расстройства (я тоже так скажу), и все встанет на место, и любовь сразу станет другой. Но с этим я тем не менее не вполне согласен: может, все и встанет на место, но любовь другой от нейролептика не станет - чувство все равно останется чувством.

Видите, у нас ни одной закономерности не вышло. У какого-то пациента любовь снимет бред преследования, как бы вылечив человека таким образом, а у другого, наоборот, обострит и расширит, утяжелив болезнь.

- Андрей Аркадьевич, а способен ли психиатр, ведущий пациента на протяжении долгого времени, предполагать, как на него может повлиять тот или иной стресс?

- Точно знаю, что способен. Не хочу преувеличивать свои возможности, но у меня это получается нередко. Есть целая группа - человек 10-15 - пациентов, которые даже для близких родственников продолжают оставаться непредсказуемыми. А я оказался для них тем самым эмоционально значимым лицом, для которого они открыли ворота своего аутизма. И, наверное, это случилось потому, что они для меня стали понятны, а их действия -предсказуемы. К примеру, когда мне звонит кто-то из этих пациентов, я уже по первой фразе, даже по его молчанию понимаю, что с ним произошло, почему он мне позвонил. Я это чувствую. Чувствую не потому, что я - экстрасенс, а потому, что хорошо знаю этого пациента.

- Тогда еще вопрос. Психиатр, как вы говорите, хорошо знает пациента, чувствует его. И он в курсе того, что у пациента роман, который, как предполагает психиатр, скоро закончится, и тогда (врач это тоже знает) у пациента наступит обострение. Может ли врач в этой ситуации произвести какие-то предупредительные действия, которые оградили бы пациента от надвигающегося стресса?

- Нет. Во-первых, психиатр может предполагать реакцию на событие, но прогнозировать развитие событий он не может, если только он не считает себя «первым после Бога».. И, во-вторых, даже если я буду предполагать определенное развитие событий, неблагоприятное для пациента, я не буду на основании этих предположений проводить с пациентом профилактические действия, чтобы после того, как это случится, у него не произошло обострения - я просто буду рядом с ним в этот момент. Вот это тоже очень важный постулат: врач не должен превращаться в «инструктора жизни». Он не должен давать инструкции, как Дейл Карнеги, указывающий, как вести себя в той или иной ситуации, - психиатр не вправе этого делать! Пациент должен оставаться сам со своей жизнью, со своими решениями, и ответственность за эти решения также должен нести пациент. Врач просто должен быть рядом каждый раз, когда, по его мнению, ситуация может стать стрессовой. Врач должен предполагать или даже знать, какие варианты обострения возможны в той или иной стрессовой ситуации для Иванова, для Петрова, для Сидорова. Эти знания дают нам возможность руководить болезнью, но не пациентом. Это очень важно!

- Оборотная сторона того эмоционального контакта, о котором вы говорили, это привязанность пациента к психиатру. Но психиатр, условно говоря, может уехать в другой город, уйти в декрет и т.п., и тогда наступает та самая ситуация эмоционального лишения.

- Вы правы. Это часто встречающаяся проблема. Допустим, на место одного врача диспансера, у которого пациент наблюдался годами, и с которым его связывали добрые отношения, приходит другой, не хуже, а, может быть, и лучше, профессиональнее, внимательнее прежнего. Но пациент оказывается в стационаре!

- Получается, что врач сам невольно становится причиной стресса. И что с этим делать?

- Для меня это пока вопрос. Я не знаю, как его решить. Это, мне кажется, какой-то артефакт нашей специальности. Проблема созависимости врача и пациента. Фрейд считал, что как только связь между врачом и пациентом становится более, чем формальной, как только появляется то, что он называл «положительным трансфером», лечение этим доктором должно быть прекращено и передано другому. Правда, в разных работах Фрейд говорил об этом с разной степенью определенности.

Видите, и здесь, как и во всем, чего ни коснись, в психиатрии, больше вопросов, чем ответов. Однако есть и то, что не вызывает сомнений, а именно: надо пытаться сделать обстановку, в которой находится пациент, наименее травматичной. И, как бы банально это ни прозвучало, круг реабилитационных воздействий на наших пациентов не должен ограничиваться биологической терапией и наблюдением за тем, как ведут себя «голоса» или другие проявления болезни. Безусловно, должна проводиться индивидуальная или групповая психотерапевтическая работа, вестись разбор всех сложных жизненных ситуаций с детравматизацией этих ситуаций, когда пациент находится в ремиссии вне больницы. Нельзя забывать и о работе с родственниками. Словом, необходимо проводить любые мероприятия, снижающие травматизацию жизни наших пациентов.

Беседу вела Ольга Борисова

Впервые эта статья была опубликована в газете Нить Ариадны №10, 2013 г., размещена с любезного разрешения редакции.

 

№10,2013