Жить с болезнью: Суицидальное поведение - Выход есть!

Ежегодно 10 сентября Всемирная организация здравоохранения проводит Всемирный день предотвращения самоубийств. Проблема добровольного ухода из жизни в современном мире настолько велика и серьезна, что говорить о ней надо, конечно, не один день в году. Сегодня разговор о том, как помочь людям в критической ситуации людям, оказавшимся наедине со своей бедой, будем вести с психиатром, психотерапевтом, наркологом, кандидатом медицинских наук Вадимом Моисеевичем Гилодом. Доктор Гилод с 1997 года заведует кризисным отделением при московской городской клинической больнице №20, созданным основателем отечественной суицидологии профессором Айной Григорьевной Амбрумовой.

gkb20_m.jpg

—        Вадим Моисеевич, кто и как может попасть к вам в стационар?

—        Госпитализация упрощена максимально. Человек может обратиться к нам напрямую. В любой будний день с 8 до 14 часов я веду прием в отделении. Вы приходите с паспортом, страховым полисом и, если нуждаетесь в лечении, то при наличии мест будете сразу госпитализированы. Это касается москвичей. Для жителей Московской области и других территорий есть два варианта: или по направлению департамента здравоохранения г. Москвы, или на платной основе.

—        То есть вы примете любого обратившегося?

—        По положению считается, что мы оказываем психологическую, психотерапевтическую и психиатрическую помощь психически здоровым людям в сложных жизненных ситуациях; людям с невротическими расстройствами, другими пограничными состояниями и эндогенными заболеваниями, не нуждающимся в госпитализации в закрытое психиатрическое учреждение. Основным поводом для госпитализации является психологическая дезадаптация, антивитальные (антижизненные, — прим. ред.) переживания, суицидальные мысли, состояния после совершенной суицидальной попытки. Мы принимаем людей с 15 лет и до того возраста, пока пациент может сам себя обслуживать. Единственными противопоказаниями госпитализации являются тяжелые соматические и наркологические заболевания. Почему наркологические? Потому что отделение работает в режиме «открытых дверей», свободного нахождения, и пребывание здесь людей, страдающих наркологическими заболеваниями опасно в первую очередь для них самих.

—        Вадим Моисеевич, какая-то статистика вами ведется? Например, кто чаще обращается за помощью — мужчины или женщины, какие социальные группы, какие причины, возраст?

—        Статистика, конечно ведется. В большей степени это люди трудоспособного возраста от 20 до 55-60 лет, со средним и высшим образованием, студенты, достаточно много служащих; женщин немногим больше, чем мужчин. Причины госпитализации в наше отделение общечеловеческие: это проблемы какого-то внутреннего кризиса, личной несостоятельности, это тревоги, сомнения, любовные драмы, утрата близкого, конфликтные ситуации между близкими или сотрудниками и т.д.. Как говорила наша незабвенная Айна Григорьевна: «Мы помогаем людям, уставшим от жизни».

—        Вадим Моисеевич, считается, что в свое время на рост самоубийств повлияла некая романтизация суицида в литературе и кинематографе — этакая красивая, благородная смерть.

—        Я не знаю, как можно говорить о красоте смерти, так как красивой может быть только жизнь.

—        А что вы скажете о таких субкультурах, как готы или эмо, где самоубийство возведено чуть ли не в культ?

—        Вы правильно сказали — субкультуры ( субкультура — система норм и ценностей, отличающих группу от большинства общества, — прим.ред.). Как правило, в эти группировки попадают люди, уже имеющие определенные личностные проблемы или расстройства и нуждающиеся в психологической и психотерапевтической коррекции. Такие люди у нас часто бывают, и мы ими занимаемся, и, слава Богу, эти проблемы благополучно решаются. Возникновение подобных субкультур можно рассматривать и как один из вариантов проявления развития общества.

—        В отличие от вышеназванных «вариантов проявления развития», все религии отрицательно относятся к самоубийству. Скажите, среди верующих ваших пациентов меньше?

—        По всей видимости, в тот момент, когда человек принимает решение о самоубийстве, вера уже отсутствует. Потому что если бы она была, он бы обратился к Господу и попросил бы его о помощи, поддержке, одухотворении. А тут решение принято и исполняется против воли Божьей: Господь дал тебе душу, Господь дал тебе жизнь. Какое право ты имеешь ее у себя отбирать?

—        То есть, видимо, у истинно верующего такое решение не может вызреть ни в каких кризисных ситуациях?

—        Давайте говорить так. Об истинности веры самоубийцы мы с вами судить не можем, потому что в момент, когда человек совершает этот поступок, его душевная боль ощущается им настолько непереносимой, затмевающей все, что это действо кажется ему единственно возможным. Он разуверился и в себе, и в окружающих, и, возможно, в Боге. И очень часто исполняет приговор себе просто импульсивно, так, что предугадать это невозможно.

—        Но, наверное, все же есть какие-то признаки, по которым близкие могут понять, что с человеком что-то не так, и постараться предупредить непоправимое?

—        Разделим суициды на два варианта: диалогический и монологический. Первый - суицид, как поступок в результате диалога с кем-то. Человек этим шагом как бы говорит: я не договорился с вами, и вот вам, поплачете еще! Монологический суицид — когда человек не договорился сам с собой, и ни с кем больше договариваться не желает. Он просто поставил точку в своем монологе. Как правило, этот поступок предупредить значительно сложнее. А диалогический суицид — это процесс, длящийся во времени. Он может тянуться от нескольких дней до нескольких лет. Надо пояснить, что понятие «суицид» включает в себя комплекс действий. Начинается все с появления антивитальных мыслей: «Мне тяжело жить, мне невозможно жить, я не смогу справиться с этой жизнью». Затем возникают суицидальные мысли: не просто «мне жить тяжко», но уже — «я хочу уйти от этой жизни». И далее — суицидальные действия: поиски единомышленников, информации, возможностей ухода, завершение каких-то своих дел, прощание с близкими, написание завещания, разговоры о том, что «ну, вот вам всем скоро станет легче».

—        Такие знаки всегда должны настораживать окружение, и к таким разговорам надо прислушиваться?

—        Да, и относиться серьезно. Задача близких слушать и слышать друг друга. Желание быть рядом означает желание понимать того, кто рядом. Принимать участие — это значит соболезновать, сопереживать, соучаствовать. Надо соучаствовать в жизни. Не надо соучаствовать в смерти.

—        При монологической форме по человеку, наверное, тоже что-то можно понять...

—        Человек замкнулся, изменился. Из жизнерадостного вдруг стал тоскливым, старается больше уединяться, у него изменился аппетит, вкусовые предпочтения, изменился круг общения, нарушился сон, он много читает, скажем, какой-то философской литературы, смотрит фильмы мрачного содержания, просматривает в Интернете сайты специфического характера, ищет информацию и заговаривает на какие-то тягостные, иногда пугающие темы...

—        И при этом он может не идти на контакт с близкими. Как им тогда поступать?

—        В любом случае они должны найти возможность привести этого человека к специалисту. Потому что не надо надеяться, что можно на кухне, в беседе самим решить эти проблемы. Для этого существуют специально обученные люди: психиатры, психотерапевты, суицидологи. Сеть таких кабинетов сейчас по Москве расширяется — принята специальная программа по расширению антикризисной помощи населению. У нас проходят обучение врачи психотерапевты-суицидологи. Если после «перестройки» служба социально-психологической помощи по Москве была развалена, то сейчас все это восстанавливается, активно работает. Так что есть возможность обращения — она доступна, бесплатна, это помощь добрых и профессиональных людей. И надо ею пользоваться!

—        Бывает тип людей, как я бы их назвала, самоубийцы-симулянты, которые просто шантажируют близких своим потенциальным суицидом. Как себя вести с ними?

—        Здесь речь идет о манипулятивном суициде. Я считаю, что к любому варианту суицида надо относиться достаточно серьезно. Потому что тот же манипулятивный суицид может внезапно закончиться несчастным случаем: переиграл!

—        Но тогда близкие становятся заложниками этого манипулятора.

—        Еще раз говорю: не надо идти на поводу, а надо обращаться к специалистам. Потому что манипулирующий таким образом человек, во-первых, играет со смертью, а во-вторых, безусловно, обладает определенными характерологическими особенностями, которые мешают ему адаптироваться среди близких и окружающих и создают для них также ситуацию дезадаптации, то есть создают проблему для всей семьи. Соответственно, надо всей семьей собраться и придти к доктору.

—        А если «виновник» не хочет идти?

—        Значит всей семьей придти и поговорить без него. И в каждом конкретном случае будет принято решение и оказана какая-то помощь.

—        Вадим Моисеевич, сейчас ведутся споры, передается ли склонность к самоубийству по наследству. Пытаются чуть ли не ген самоубийства вычленить. Какова ваша точка зрения?

—        Наверное, может наследоваться не склонность к суициду, как таковая, а модель поведения в сложной ситуации — перенимается стереотип поведения в данной семье, в данном социальном сообществе. К примеру, кто-то из родственников в какой-то ситуации повел себя так. В определенный момент это вспоминается.

—        Значит ли это, что у близких ваших пациентов в свою очередь тоже были суицидальные попытки?

—        Это могли быть не прямые попытки, но мысли такого плана, высказывания, либо в общении демонстрировались пренебрежение или неудовлетворенность жизнью. Если копать, мы все это найдем.

 

—        В одной из бесед протоиерея Игоря Гагарина на сайте pobedish.ru я прочла слова, заставившие меня задуматься. Я бы хотела их процитировать. «Самоубийство — это антилюбовь. Есть в этом проявление эгоизма. С одной стороны, мы можем сказать — какой же тут эгоизм, человек наоборот от себя отказывается? Мне кажется, убить себя — это крайнее проявление порочной, ложной любви к себе. Бывают примеры убийства на почве любви. Вот любит мужчина женщину, ему не нравится, как она поступает с ним, и он ее убивает. И думаешь, да как же он ее любил, если он ее убил? С другой стороны, понимаешь, что если бы он ее совсем не любил, он бы ее и не убил. Противоречие. Наверное, от любви, только неправильной, извращенной, искаженной любви, человек пришел к убийству. Мне кажется, что убийство самого себя иногда сродни вот такому чувству. В некоторых случаях это происходит потому, что человек слишком с самим собой носится, слишком зациклен на себе. Недаром же святые говорят: «Забывающий себя обретает себя». Вадим Моисеевич, как вы относитесь к такой трактовке мотивов суицида?

— Вы знаете, здесь можно философствовать... Но единственно, по-моему, чего не может делать церковь, это осуждать. В любом случае она должна придти на помощь, поддержать, в любви ли, в антилюбви ли к себе, в эгоизме — в чем угодно. Я считаю, что священник в таком случае должен быть психотерапевтом. И, слава Господу, мы часто сталкиваемся с батюшками, которые прекрасно это понимают. Необходимо, чтобы человек, неважно от кого — священника ли, врача-психотерапевта, любого другого человека — получил поддержку в своих тревогах, страхах, проблемах и таким образом получил направление на выход из ситуации и облегчение. Наша задача состоит в этом. Мы не осуждаем человека, совершившего попытку, мы стараемся ему помочь. И если это любовь, заплутавшая в антилюбви, мы постараемся привить ему более позитивную любовь к себе. Пока человек жив, все можно изменить. Проведу параллель с метро. Люди поднимаются из подземелья и видят дверь с надписью «Выхода нет». Как мы знаем, в метро часть дверей предназначена для входа, а часть для выхода, но наши россияне обычно толкают ту, что ближе, даже если на ней написано, что «Выхода нет», и спокойно выходят на поверхность. Так же и в жизни: я вас уверяю, есть выход из любого положения, надо только поискать и не верить ничему, убеждающему вас, что его нет. Суицидент от любого другого человека отличается тем, что у него развивается симптом тоннельного мышления: он видит только вперед и не видит боковых ходов. А боковые ходы всегда есть!

—        И ваша задача — их показать?

—        Именно показать. Психотерапевт не может решить проблему пациента — не может дать ему работу, жену, вернуть любимого и т.п.. Но он может, во-первых, дать возможность научиться жить в предлагаемых обстоятельствах, а во-вторых, постараться помочь человеку самому измениться для того, чтобы решить свои проблемы. То есть, образно говоря, мы даем не хлеб, а возможность его вырастить.

Но бывают ситуации, когда в первую очередь человека надо именно накормить в прямом смысле слова. Сейчас поясню. Как-то в беседе психолог одной из телефонных служб помощи в кризисных ситуациях рассказала мне об отчаявшейся женщине, которая стечением обстоятельств оказалась с двумя малолетними детьми на улице без каких-либо средств к существованию. Она позвонила в службу и рассказала о своих намерениях свести счеты с жизнью. Психолог поняла, что тут, действительно, крайняя ситуация, и нужен тот самый конкретный «хлеб». И вот, нарушая все инструкции, запрещающие входить в личный контакт с абонентом, сотрудники службы в течение нескольких лет, пока женщина не встала на ноги, материально поддерживали эту семью, конечно, продолжая вести с ней психотерапевтическую работу.

—        Значит, психологи этой службы на тот момент сочли нужным поступить именно так, и, возможно, они были правы. Вообще же этот случай говорит о том, что кризисной службе, кроме психологов и психотерапевтов, необходимы социальные работники, которые как раз и должны решить подобные проблемы.

—        Должны, но их нет!

—  Есть Московский социальный университет, который готовит таких специалистов. И раньше они были в кабинетах социальнопсихологической помощи, и сейчас эту должность снова вводят. К сожалению, не всегда администрация понимает, что делает этот социальный работник и как его использовать? А в ситуации, о которой вы рассказали, он был бы как раз незаменим. Он должен знать, в каких условиях проживает суицидент или человек в кризисной ситуации, знать, куда нужно обратиться по поводу оказания помощи и решения социальных проблем пациента. Мы с Айной Григорьевной в советские еще времена столкнулись с ситуацией, когда девушка совершила несколько суицидальных попыток, находясь в крайне сложных обстоятельствах именно социальных. Она училась в одном из творческих вузов и одновременно работала на металлургическом заводе. Отработала 3 года, и в день, когда должна была получить лимитную прописку (тогда было такое понятие), ее уволили на основании опоздания на 15 минут. А опоздала она, так как сдавала экзамен в институте, не беря учебного отпуска. Из-за увольнения она лишалась возможности дальнейшего обучения, потому как теряла даже временную прописку в Москве. Ситуация безвыходная. И вот тогда наш социальный работник пошел на производство, связался с профсоюзом, администрацией, и решил эти вопросы.

—        Скажите, с депрессией, практически всегда предшествующей суицидальным попыткам, можно справиться самому? Ведь часто люди не хотят никуда обращаться.

—        Если мы говорим о депрессии, как о психическом расстройстве — нет. Если мы говорим о ситуационной депрессивной реакции на что-то, в принципе, можно, но.. Все зависит от длительности и глубины эмоциональных расстройств. К сожалению, в России культура обращения к психотерапевту, психологу еще не так широко развита, как в Европе, США. У нас больше принята «кухонная» психотерапия с подружкой, другом, а зачастую — рюмочкой. Это крайне опасная тенденция, угрожающая развитием такого тягостного заболевания, как алкоголизм. Ведь когда люди начинают употреблять алкоголь с целью изменения своего психического состояния, то очень быстро попадают в зависимость от него. Известно, что с каким состоянием души ты входишь в алкогольное опьянение, с тем же, но усугубленным из него выходишь. Значит, пьешь от тоски, выйдешь — в депрессии. И мы знаем, что огромное количество попыток самоубийства совершаются именно в состоянии алкогольного опьянения, когда самоконтроль снижен или вовсе утрачен. Посему я полагаю, что не надо этим заниматься самостоятельно. Идите к специалистам. Работайте над собой под их руководством. Конечно, свои проблемы вам все равно придется решать самим, но психотерапевт, по крайней мере, окажет вам какую-то поддержку и, может быть, расширит ваш «тоннель».

—        Спасибо, Вадим Моисеевич. Надеюсь, вас услышали.

***

ЖИЗНЬ КАК СОН

Одна из пациенток кризисного стационара рассказала мне о своей боли, приведшей ее сюда:

«Мне 24 года. В 20лет я вышла замуж. Муж занимается наукой, и мы некоторое время жили за границей, в Европе. Год назад я вернулась сюда, к родителям. Одна. И это большая душевная травма, которая не дает мне покоя. Инициатором разрыва была я, но муж согласился, потому что тоже чувствовал, что у нас разлад в отношениях. Первые полгода после моего возвращения все было замечательно, а потом меня «накрыло» — такая отсроченная реакция. Я осознала, что одновременно потеряла и семью, и положение. Возникли проблемы с работой, с родителями. И мне очень трудно сейчас начать все с нуля, я просто хочу все это бросить. Я вообще не понимаю, зачем мне дана эта жизнь... И мне не страшно ее потерять.

Я, наверное, сломалась: не знаю, куда мне идти дальше, к тому же чувствую вину за прошлые ошибки. Возможно, какие-то действия или слова, совершенные и сказанные мной когда-то, и убивают меня сейчас. Естественно, я понимаю, что человек не может прожить жизнь без ошибок. Они неизбежны. Но я не знаю, как их исправлять. Я чувствую неуверенность перед этой жизнью. Неуверенность в своих силах. И мне даже порой кажется, что не стань сейчас моих родителей, и окажись я в ситуации, когда пришлось бы самой заботиться о себе, я бы вообще ничего не смогла, просто где-нибудь умерла бы с голода или что-то в этом роде. У меня не характер борца. Я вообще человек не очень деятельный.

Еще мне кажется, что я живу не совсем в реальности. То есть у меня есть некоторое несогласие с реальностью, и может быть, поэтому я думаю, что все это как будто сон, и то, что я сделаю, будет как бы и не по-настоящему.

Мое пребывание здесь — это не следствие какой-то моей игры. Мысли об уходе носят вполне конкретный характер. Я серьезно готовилась. Хотела снимать деньги, накопленные на карточке, раздавать вещи, купить папе подарок на день рождения, который был бы уже без меня.

А потом в какой-то момент у меня все внутри закипело. Я побежала к окну (мы живем на 9-ом этаже), распахнула его и подалась вперед. Еще чуть-чуть, и, наверное, было бы — все. Но что-то удержало. Я не знаю, что и зачем. Я испугалась и пришла сюда. Здесь хорошие врачи, они подходят к своему делу не формально, с душой. Надеюсь, что мне помогут».

* * *

Я тоже очень надеюсь. Вообще, слушая эту трогательную, красивую, образованную (так и хочется сказать — благополучную, но какая же она благополучная, коли находится в таком месте?) девушку, я думала, что нашлось бы множество людей, сказавших: «С жиру бесится! Ей бы наши проблемы!» Но ведь душевная боль — эта такая субъективная штука! И пытаться как-то ее взвешивать, сравнивать, раскладывать на конкретные обстоятельства — пустая затея. Когда ты сидишь и просто кожей чувствуешь хрупкость находящейся рядом жизни, поверьте, нет никакой разницы, значимые или пустяковые, надуманные на посторонний взгляд проблемы могут ее разрушить. Хочется лишь любым способом эту жизнь защитить и сохранить.

Знаете, однажды не в самый радостный день жизни у меня сложился стишок-молитва, который очень помог мне тогда. Возможно, это слишком самонадеянно, но, дорогие мои, позвольте подарить его вам — вдруг эти слова в трудные моменты будут держать вас на Земле так же, как держат меня. (Кстати, женские окончания здесь легко меняются на мужские).

Господи, сожми меня в горсти И не разжимай ни в коем случае,

Даже если надоест нести Вздорную, пустяшную — не лучшую.

Господи, как хочется Твоей —

Вечной, безусловной, всепрощающей,

Той, что в небе держит голубей,

Землю и меня на ней пока еще!

Господи, сожми меня в горсти

И не разжимай ни в коем случае!

Ольга Борисова

Статья впервые опубликована в газете «Нить Ариадны» №8 (75),2012 г., размещена с любезного разрешения редакции.

Телефон доверия (495)605-05-50, телефон кризисного отделения (495)471-21-63