Admin 2017-03-07 00:13:59

Пройти через ад и вернуться

Определенные проявления «непонятного человека» всегда были: проблемы контакта с окружающими, погружение в свои придуманные миры. Я достаточно неплохо учился, показывал усердие в науках, в творчестве. Только мои социальные навыки были невысоки. Когда я начал ездить из пригорода, где живу, в Москву самостоятельно, все мои родственники за меня боялись – побьют, убьют, машина собьет!

Видя мои очевидные психические особенности, родители требовали идеальной учебы, чтобы я был лучше всех в плане карьеры и не выглядел простым «поехавшим». Когда же я не дотягивал до «идеала», дома случались очень большие разборки, что тоже, разумеется, негативно сказывалось на психике. Хотя и родителей я могу сейчас понять – помимо прочего, у них просто не было опыта общения с такими людьми, как я. Но тогда, двенадцать лет назад, такая домашняя политика привела к тому, что я озлобился и, по большому счету, отвернулся от них. Сейчас наши отношения стали лучше, родители тоже учатся пониманию со своей стороны. Ведь одно дело – шпынять восемнадцатилетнего, и совсем другое – пытаться учить жить взрослого мужика, который не является недееспособным и даже сам зарабатывает деньги, так что сейчас меня уже так не достают.

* * *

Однажды ночью я проснулся от кошмарного сна и увидел, что вокруг меня в жутком свечении ползают мерзкого вида насекомые. Вот тогда я понял, что дошел уже не просто до какого-нибудь невроза, а до настоящего психического расстройства. Чувство страха было неописуемое: каждый угол угрожал опасностью, даже узоры в кофейной чашке складывались во что-то жуткое и ужасное. Я вышел на улицу. Деревья закрывали мне дорогу и как будто двигались. Я понимал, что нужно куда-то бежать, но не знал, куда, ведь если попадусь психиатрам – не избежать стационара.

При наступлении темноты меня цеплял навязчивый страх – слышались какие-то звуки, и я не мог определить, насколько они реальны и существует ли для меня угроза. Из-за этого погасить свет и лечь спать уже было подвигом. Закрывая глаза, я видел части тела, руки, иногда целые фигуры и объекты, видел странные энергии. Изначально к этому всему у меня был эзотерический подход: я определял их как богов, служителей зла, иногда мне даже очень наглядно глючилось колесо сансары. У меня даже получилась некая космогония после всего этого опыта.

Я терпел год, не рискуя пойти с этим к родителям. Мое состояние то улучшалось, то ухудшалось. Пытался сам принимать таблетки, от которых сознание застывало воском. Однажды зачем-то принял сразу четыре за раз, и меня начало сильно плющить, возникла тахикардия. Я просто не мог больше спокойно сидеть в аудитории, поэтому вышел и начал бесцельно бродить по коридорам. Ехал в метро, и лица людей как будто заворачивались. На темных улицах возникало опасение, что за мной кто-то идет, преследует меня. Поскольку в тот же период были еще и проблемы дома, все это привело к крайнему состоянию.

Я сильно напился и поехал в одно из моих любимых мест – на Даниловское кладбище. Какое-то время просто ходил между могил, потом нашел довольно крепкое дерево, на котором можно было закрепить петлю и спрыгнуть с ограды. Я осмотрел его, примерился, как это будет, все спланировал, какое-то время даже пытался подвисать, цепляясь за ограду. После того, как я приехал домой очень поздно, пьяный и со следами веревки на шее, меня потащили к психологу.

Ему я сказал, что больше не могу так жить, не могу уживаться с родственниками, не знаю, что меня ждет в будущем, и ни во что не верю. Вскоре я оказался в психиатрической больнице, где пробыл месяц. Вернувшись домой, я узнал на себе, что бывают вещи, которые, по большому счету, хуже смерти: ты не испытываешь ни галлюцинаций, ни бредовых идей, просто чувствуешь, что у тебя разлагаются мозги; ты перестаешь нормально реагировать, превращаешься в нечто мечущееся, ослабленное, с трясущимися руками, нелепое; ты становишься уже чем угодно, только не человеком, не личностью. Я был уверен, что это – конец.

Слава Богу, все оказалось иначе!

* * *

В итоге я все же дошел до участкового психиатра больницы на улице 8 Марта. Врач опросил меня, затем куда-то ушел. Я дико испугался и сбежал. Институтский психолог изначально брала курс на то, что у меня не слишком тяжелое расстройство, и лечение назначала соответствующее. Потом я пошел в психоневрологический диспансер,к которому был приписан в Университете, и мне прописали нейролептик. Он помог мне кое-что убрать, но также были достаточно тяжелые побочные эффекты – все чувства были как высушенные. В итоге я оказался в своем районном диспансере, и там меня толком не стали ни о чем расспрашивать, спросили только, лягу ли я больницу прямо сейчас или после Нового года?

За мою жизнь меня лечили несколько врачей из разных больниц с самым разным уровнем подготовки. Это был и военный госпиталь, и НИИ психиатрии. Именно в НИИ меня хоть как-то вернули к жизни после этого ощущения ментального распада. Они так помогли, что и дома стало поспокойнее, и родители начали прислушиваться к моим чувствам.

Во время больничного периода у меня начал формироваться новый круг друзей: появились люди, с которыми я впоследствии в той или иной степени связал свою жизнь, даже была кратковременная влюбленность, хоть и обреченная на неудачу. Ценными для меня были психологические группы, на которых можно было выговориться. После выхода из дневного стационара, что называется, «в жизнь», психоза уже не было, но все равно возникали некие реакции на окружающую действительность, которые довольно тяжело мною переживались. В самые тяжелые моменты меня всегда вытягивала потрясающий психотерапевт Юлия Зайцева, которая сейчас уже живет за границей. Бывало такое, что я к ней просто срывался, когда понимал, что не справляюсь, когда появлялись страхи, паранойя, проблемы в отношениях с окружающими, и она как-то приводила меня в нормальное состояние, при этом не брала никаких денег. Она – человек,которому я действительно очень обязан.

* * *

В последний раз я вышел из стационара в 2012 году с огромным «букетом» препаратов. Моя престижная работа на радио закончилась: уже на второй день после выписки меня попросили написать заявление «по собственному желанию», сославшись на перемены в отделе кадров. Устроиться по специальности я никуда не мог. Один день посидел в редакции одной не особо известной московской газеты, а куда идти дальше, мне было непонятно. Долгое время я мучился от этого, и в итоге с помощью старых знакомых, у которых работал когда-то давно, устроился на работу курьером. Даже простейшие задания были для меня огромным испытанием, а на этой работе нужно было иметь дело с документами – это давалось мне через сильные навязки, и из-за этого я был все время на взводе, «слетал с катушек», порой пугая сотрудников госорганов.

Сейчас я работаю копирайтером в одном московском издании. На данный момент – это лучшее, что могло бы быть, ведь в моей работе есть определенный момент креативности, и я чувствую себя на своем месте. Мне хотелось бы развиваться, не замыкаясь в одном психиатрическом кругу.

Во мне все еще живет многое: осталась агрессия внутри, иногда она начинает хлестать наружу, и тогда я могу совершить какое-то действие – например, в стенку ударить или себя по руке. Но я стараюсь делать так, чтобы это было безопасно для окружающих.

Постепенно некоторые лекарства начали отменять. Это проходило не совсем гладко – из-за отмены препаратов у меня начали возникать панические припадки, приступы страха, я боялся, что на меня нападут и сделают что-то плохое. На какое-то время эти приступы прекращались, потом начинались заново. Сейчас, в больнице №1 им. Н.А. Алексеева, мы с моим психиатром идем на снижение, я чувствую, что становлюсь более живым, начинаю более легко и прямо воспринимать эту жизнь, ощущать более яркие чувства. Я пока не знаю, чем это может закончиться, но надеюсь на лучшее.

Записала Арина Ковзун

 

Статья была впервые опубликована в газете «Нить Ариадны» №2 (129) 2017. Размещена с любезного разрешения редакции. http://www.klubpsihiatrov.ru/