Подстриженными глазами: зачарованный мир Алексея Ремизова

Крупнейший русский писатель Алексей Михайлович Ремизов (1877 - 1957) прожил долгую, сложную и необычную жизнь. Впрочем, внешняя канва его биографии не столь уж необычна, хотя выпало ему на долю побывать и в рядах подпольщиков-революционеров, и отбыть ссылку, и многие годы провести в эмиграции, где и закончил он свои земные труды и дни... Его участие, еще совсем молодым, в революционном движении кажется весьма не согласующимся с его характером, тем паче, что лишь глубокая наивность политических взглядов связывала его с подпольщиками. Тут-то и начинаются сложности и странности в жизни А. Ремизова, - то есть его чуждость всему, что привыкли называть "реалистичностью", его жизнь в особом, только ему самому понятном мире. По его собственному слову, он смотрел на мир "подстриженными глазами", то есть глубоко по-своему, не так, как привычно смотреть большинству. Отсюда и чувство собственного изгойства, и страх перед жизнью, и глубокая непрактичность, и боль души. Но отсюда же - и счастье творчества, и привилегия жить в своем уникальном, фантастическом мире, где явь неразличимо смешана со сновидениями, где чудесное и обыденное почти совпадают.

ремизов фото.jpg

 Родом из колокольного звона

Оговорюсь, что вовсе не обязательно видеть в А. Ремизове психиатрического пациента, но тем из нас, кто по опыту знает о душевном недуге, кто не может найти общего языка с миром привычных вещей, общих мнений и сплошных "общих мест" в чувствовании и понимании действительности, Ремизов может оказаться особенно близок, может помогать и вдохновлять идти извилистыми дорогами своей судьбы.

Внутренний мир А. Ремизова невозможно передать иначе, как только его собственными словами, пусть подчас  и затейливо-трудными;  словами, прочно укорененными в стихии исконного русского языка и в исторической памяти родной страны. А с родиной А. Ремизов связан каждой строчкой своих книг, каждым движением души. Так что и начать рассказ об особенном мире А. Ремизова удобнее с рассказа о его чувстве родной земли и кровной с ней связи.

"С детства, - пишет Ремизов, - в мой слух незаметно вошел песенный строй: лад древних напевов. А этот лад - не навеянный голос, а голос самой русской земли. И этот лад - моя вера и мой - суд". "Родился я в сердце Москвы, в Замоскворечье у Каменного, "Каинова" моста, - вспоминает он, -  и первое, что я увидел, - лунные кремлевские башни, а красный звон Ивановской колокольни - первый оклик, на который я встрепенулся... И я знаю, этот звон - с него начинается моя странная странническая жизнь - я унесу с собой".

ремизов.jpg

Но сознание ребенка, будущего писателя, пробуждается позже, когда с матерью он переехал к богатому родственнику - Николаю Найденову, чья прекрасная ампирная усадьба до сих пор красуется на Земляном Валу. Однако жили Ремизовы как бедные приживальщики в маленьком далеком флигеле усадьбы, граничащем с мануфактурой, поблизости от Андроникова монастыря и Яузы. Тут и случилось событие, когда мир впервые был увиден ребенком осознанно. Двухлетний Алексей, играя, упал с комода прямо на игрушечную железную печку носом. "И с ясностью последних минут приговоренного к казни (я это встретил в "Идиоте" Достоевского), - пишет он, - я увидел на моем белом пикейном платье (а меня еще наряжали, как девочку) по белым рубчикам кровь и из сини окон свинцовую грозовую тучу, белую башенную стену и колокольню Андрониева монастыря, красный, утыканный, как щетка, гвоздями - острием забор перед домом.... И не так от боли, а что вдруг - а это и есть пробуждение: вдруг! - я увидел "весь мир" - какой мир! - и "закатился"… Не слезы - кровь липким мазала мне рот и руки, а в ушах стоял колокольный звон". Колокольные звоны Москвы и старинное церковное знаменное пение стали основой художественного вкуса Ремизова. "Лучшей школы для моего слуха трудно было и придумать, - пишет он, - впоследствии это дало мне возможность чутко определять всю фальшь и как раз в том, что именовало себя "русским стилем" с его непременным признаком - слащавостью, размягченностью..."

Язык Ремизова, вырастая естественно из повседневной московской речи того времени, питался связью с древнерусским словом, с любимыми книгами. "Житие" протопопа Аввакума, "Страды" Кондратия Селиванова, даже судебные "Показания" разбойника Ваньки Каина - любимые книги Ремизова, как и классическая русская литература, центром которой для него была человеческая боль.

Мир из бездны памяти

С этой болью он столкнулся еще ребенком. Москва Ремизова - не только творимая им легенда, но и место трагических событий и загубленных судеб. Нищие и городские сумасшедшие, колодники, гонимые через город на далекую каторгу, калеки и оборванный фабричный люд, обитатели дна на Хитровке - всё это тоже родина, может быть даже более близкая и понятная писателю, всю жизнь чувствовавшему себя изгоем и ощущавшему, как он скажет потом, "в самой первой памяти какую-то совесть жизни, какой-то стыд за свою жизнь, за то, что одет, что вернусь из церкви домой, буду пить чай и лягу спать в тепле"...  С детства писатель любил не солнечные, а пасмурные дни. Он вспоминает, что хотел бы забиться в чулан, в угол с рухлядью, "чтобы только не видеть резкого, мучительного для меня света, от которого на земле нет мне скрыти. А как легко мне и тихо в пасмурный день и дождик, как я любил и люблю осенние дни и туманы!"

Вспоминался Ремизову и странный монастырский быт, благо монастырь - Андроников - был рядом. И водка, настоянная на некой "травке-фуфырке", - "низким душам для воздвижения", -  которая рядового монаха  иеродиакона Евпора превращала в "архидьякона", или, по его собственному величанию, в "архи-обер-иеродиакона", ревущего трубой и пьяного, а потому в наказание сажаемого в подвал "под спуд", где когда-то сидел на цепи протопоп Аввакум. И монастырский несчастный - всеми забытый карлик - находил отклик в детской душе будущего писателя, сдружившегося с ним.

Уже в старости Алексей Ремизов скажет: "Никогда не успокоенный, с заботой на спине, и сердце бьется птицей, в вихре музыки, прохожу по улице. И все не просто, а напоено и в своем осиянии..... И с моим пропадом мое слово, музыка, весенний воздух, весенняя песня - куда вы уйдете?.. И никого-то нет на земле, кто меня слышал: Брюсов, Андрей Белый, Блок, Волошин, З.Н. Гиппиус, Гумилев, Есенин, Кузмин, Сологуб, Вяч. Иванов, Замятин, - одни немые кресты на могиле да бескрестные."

ремизов портрт.jpg

Но Ремизов не похож на человека, прочно связанного с "землей", с "почвой", пусть даже и родной. Эта связь глубже, ее истоки в недрах души, в том, что писатель называет, будто вслед за Платоном, "воспоминанием", "песнями памяти" - памяти, которая шире личного сознания, памяти, уходящей куда-то за горизонты истории и уносящей к началу бытия. Он слушал эти песни памяти, "...как что-то неотразимо-знакомое, и не мог восстановить; и мое мучительное чувство, - признается писатель, - доходило до острой тоски: чувствуя себя кругом заброшенным на земле, я с горечью ждал, что кто-то или что-то подскажет, кто-то окликнет - кто-то узнает меня". "Никто ко мне не приходил, токмо мыши и тараканы, и сверчки кричат, и блох довольно" - вспоминал он слова протопопа Аввакума. И казалось Ремизову, что это не чужая, а своя жалоба, кличущая из древности собственной души... И во фресках Андрея Рублева, расчищаемых в родном с детства Андрониковом монастыре, он узнавал свое прошлое, что-то неотчуждаемо-близкое. И гул монастырских колоколов, "густой тяжелый колокольный звон", вызывал в памяти жгучий образ из романа Достоевского "Подросток": мать, просящая прощения у сына... И это было для Ремизова будто пережито когда-то наяву, а не почитано. Он говорит: "Все это прошло на путях моего духа и закрутилось в воскресном колокольном звоне древнего московского монастыря." Так, из глубинной памяти, из архетипов духа, рождался для Ремизова весь мир.

Первородная виновность совести

И это - сказочный мир, пуповиной связанный со своим мглистым истоком. Ремизов вспоминал, как еще ребенком увлеченно рисовал, но рисунки его были мало кому понятны. В них все было, как скажет писатель, "грандиозно и необычайно, как тот мир необычайный, в котором проходила моя загадочная жизнь, пронизанная каким-то трепетным чувством, как в жутком сновидении. И сны мне снились всегда красочные - громадные, "первозданные", с окрашенными звуками, и собственный мой голос звучал мне звонко-голубым". Одна из книг А. Ремизова целиком состоит из записей его причудливых сновидений.

Но вот и оборотная сторона жизни в волшебных снах - жгучее чувство одиночества, заброшенности и непонятости. Снова Ремизов обращается к детству, к первым осознаниям своей боли: "Если бы кто-нибудь хоть однажды заметил, как я хожу по комнате, стискивая себе руки; если бы кто-нибудь однажды заглянул тогда в мои все преувеличивающие глаза... Но какие силы, да и могло ли что-нибудь поправить в моей судьбе? Или теплая ласка, тихое и внимательное слово из того источника человеческого сердца, тогда мне чужого, непонятного и неслыханного, который называется любовью человека к человеку, вывели бы меня из моего исступления или смягчили до отчаяния давящее меня чувство проклятия неизбывной грозной доли, отдаляя наступающее предрешенное "преступление" - казнь и кару, которую суждено мне нести до моего последнего дня..."

ремизов рисунок.jpg

Может казаться парадоксальным, что с детства Ремизов ощущал некое "проклятие", что-то "преступное" в себе, ощущал себя ничтожным и малым. Всю жизнь его не покидало чувство вины. Он даже как будто жаждал  стать ничтожным и скрыться с чужих глаз... Смутно помнил он о тяжелом разладе между матерью и отцом, о чем-то, что он еще не мог понять и только глухо переживал. Тут, кажется,  он и сам видел источник своей тревожной совести. Ремизов говорил об ощущении "первородной виновности совести", "греха". "С ним пришел я в мир, и без него не мыслима моя жизнь," - скажет он на склоне лет. Вот еще одно его признание: "И у меня был душевный опыт: "жажда унижения" - я всегда чувствовал себя на месте, когда меня ругали, и совсем не по себе бывало от похвал. Надо все принять, и самое позорное и, приняв, сжаться, так тише, незаметней, как юркнешь в помойку, - и тогда все пройдет". Эта "жажда унижения" роднит Ремизова с Достоевским и В. Розановым.

Кошмарная пошлость нормы

Между тем, как признается сам А. Ремизов, характер его был стихийным и не терпящим внешних ограничений. "Безобразия", как он это называл, были необходимыми спутниками его поведения - неожиданные и парадоксальные поступки с отвращением к "правилам" и банальным приличиям. Он пишет: «В самых простых вещах и в затянутой петле я чувствую, как что-то подзуживает меня делать что-нибудь "через", "навыворот"». Многие считали Ремизова черствым, "толстокожим", бесчувственным. Подчас он, действительно, не мог живо отреагировать на ситуацию, будто эмоционально застывая. Он не хотел жертвовать своим грандиозно-фантастическим миром в угоду "реальности". К "норме" он относился даже враждебно-оппозиционно. "Бедные! бедные! бедные! люди - обездоленное нищее человечество! - тупая норма и нормальная тупость!" - восклицает Ремизов. Он внутренне негодует, что в его рисунках со сказочной жутью, видят что-то "черное", видят "чудовищ", и будто сочувственно снисходят до несчастного безумца (кстати, рисунки Ремизова ценил и даже покупал Пикассо). Но писатель видит действительных "чудовищ" вовсе не в сказочных призраках, а в наиреальнейшей махровой пошлости, умиляющей публику,-  в самых ходовых открытках, любовно-поцелуйных, с красавицами в расстегнутых лифчиках и папиросками в зубах. "Примелькавшейся кошмарной пошлостью" называет он эту привычную уже обыденность... И не в вымысле видит он "вранье" (его подчас винили, что он все "сочиняет"), а видит ложь в короткой и тупой правде бессердечного мира фактов и прозаизмов. Этот холодный "реализм" он даже именует хамством. Вот что говорит Ремизов: "Есть "правда" - она большая и горячая чувством, а то суровое и по-своему всегда справедливое, но однобокое (и тоже "правда"), и есть "хамство". "Хамом" может быть самый порядочный и уважаемый среди людей. Я это так чувствую и так давно узнал, с первых моих лет". Известный французский писатель Марсель Арлан так сказал о Ремизове: "Алексей Ремизов был, возможно, величайшей редкостью, нежнейшим и до болезненности чувствительным сердцем". И если душа его в моей небольшой статье предстает перед читателем сотканной из противоречий, то в этом и суть его природного склада, его натуры.

Жизнь как крутая лестница

ремизов графика.jpg

Неизвестно, что сталось бы с таким запутанным и причудливым человеком, если бы ни творчество, если бы не магический дар слова. Кому-то его словарь и пунктуация покажутся слишком сложными и "заумными", кто-то увидит в них искусственную стилизацию. Но осмелюсь думать, что это совсем не так. Могла ли столь изломанная и одинокая душа сказаться в слове проще и яснее, даже естественнее, нежели так, как мы видим у Ремизова? Стилизация и лабиринты слов тут совпадают с обнаженной простотой и искренностью. А образы и даже ритмы Ремизова будто гипнотически чаруют. "А слово люблю, - пишет он, - первозвук слова и сочетание звуков; люблю московский напевный говор, люблю русские природные опущения слов (эллипсис), когда фраза глядится, как медовые соты; люблю путаницу времен - движущуюся строчку с неожиданным скачком..." На обвинения в "непонятности" он отвечал: «"Непонятно" - не потому чтобы мысль, сказанная словами, выражалась неясно, а потому, что  круг нашего понимания ограничен и в ушах шалит...» Ведь Ремизов жил, по его же слову, "в многомерном мире", и остро чувствовал тайну, как самую суть существования.

И некое ощущение счастья сопровождало А. Ремизова даже в горечи его отщепенства и в беспокойстве будней. А глубокая любовь связывала его с единственным для него ближайшим из всех близких человеком - женой Серафимой Павловной. Подводя итог, он напишет: "Я прожил богатую полную жизнь, окруженный пламенной любовью, - чего еще надо человеку? Я прожил полную завидную жизнь - ведь одно то, что я и пишу, и читаю, и рисую только для своего удовольствия, и ничего из-под палки, и ничего обязательного! Но и трудную: вся моя жизнь как крутая лестница. Людям, привыкшим всё "вовремя" и "по-человечески", лучше не заглядывать в эти пропастные колодцы: для ихних глаз - ад".

Может быть, для кого-то из читателей, как и для меня, А. Ремизов окажется добрым попутчиком по бездорожьям судьбы и подскажет, как претворять даже свой ад в сокровища опыта и благодарного приятия жизни.

Николай Вороновский

Статья впервые опубликована в газете «Нить Ариадны» №2 (116),2016, размещена с любезного размещения редакции.