Творческое общение с литературой М.М. Пришвина: клинико-психологический подход

А.А. Филозоп, кандидат психологических наук, практикующий психолог

В отечественной психотерапии концепция применения «лечебного чтения» разрабатывалась и В.Е. Рожновым и А.Е. Алексейчиком, но наиболее полное свое воплощение она нашла в Терапии творческим самовыражением, клиническом направлении терапии искусством, родоначальником которого является М.Е. Бурно (ТТСБ) [3]. Терапия творческим общением с литературой, искусством, наукой – это неотъемлемая составляющая ТТСБ, одна из ведущих ее психотерапевтических методик. «Это не просто чтение рассказов, созерцание картин, а осознанное творческое, целебное изучение произведений литературы, искусства, науки для поиска, уточнения своего жизненного пути» [3, с.150]. «Высвечивание» и осознание самобытности своего личностного портрета у пациента, проходящего курс ТТСБ, происходит посредством соотнесения своей «душевной организации», нахождения созвучного и чуждого в характерологическом рисунке автора и героев литературного произведения, которое оказало на него эмоционально активизирующее влияние [3]. Творческое общение с литературой в рамках ТТСБ помогает также смягчить тревожную напряженность у дефензивного пациента, осознать суть душевного конфликта, «купировать» субдепрессивные состояния, пробудить желание к творческой деятельности, отчетливее увидеть свой путь в жизни и наполнить ее смыслом.

Психологическое и клиническое направление в библиотерапии развивались параллельно, не вступая в открытый антагонизм, но и достаточно слабо обогащая друг друга. Между тем, применение «исцеляющего чтения» в психологической и психотерапевтической практике должно вестись с учетом не только клинической картины «душевных затруднений», но и при комплексном рассмотрении нормативно-возрастных особенностей развития личности, феноменологического и социально-психологического контекста ее актуальной жизненной ситуации.

Терапевтическая ценность творческогообщения с литературой обусловливается, в первую очередь, сущностью природы креативного механизма как такового. Активность человека – это всегда преобразующая, а не приспособительная активность, то есть творчество в самом широком смысле этого слова. В акте творчества человек как бы заново воссоздает окружающий мир сообразно своему «Я». Кроме того, как отмечает Л.И. Анцыферова, «особое направление творчества человека – это созидание им себя, своего внутреннего мира, собственной душевной жизни» [1, с. 357]. Творческий диалог с произведениями искусства представляет собой, в таком случае, процесс сотворчества собственного «жизненного пространства» – идентификацию с личностью автора и его творением или, напротив, невозможность подобного слияния, помогает человеку отчетливее, более ясно увидеть, почувствовать устойчивые грани собственной личности (характерологический радикал), уникальность и неповторимость своего «Я».

Клинико-психологический подход в терапии творческим общением с литературой, разработанный нами для психологической практики, представляет собой адаптированный вариант терапевтических методик ТТСБ. Творческое общение с литературой предполагает рассмотрение художественного произведения как выражение доминантных аспектов психологической реальности (субъективной картины мира), характера и стратегий освоения возраста его автором, в их неразрывном единстве.

Мир, в котором существует человек, его психологическая реальность, является субъективным (когнитивно-эмоциональным) отражением объективной действительности сообразно его личностным особенностям, его индивидуальности (совокупности биологических и социальных признаков отличающих его от других людей). Субъективная картина мира формируется и претерпевает изменения на протяжении всего жизненного пути личности. Содержательные компоненты психологической реальности, такие как ценности, идеалы, нормы поведения и т.д. возникают благодаря активным выборам человека элементов и контекста своего бытия. Ошибочно было бы утверждать, что «биологическое» и «социальное» - это те два основных фактора, определяющие «мир личности». Биологические особенности человека и его социальная ситуация развития являются лишь условиями возникновения и структурирования пространства субъективной картины мира, посредством разрешения внутренних противоречий самой личностью, установления границ между «Я» и окружающей действительностью. В случае психопатологии можно наблюдать у пациента аморфность его психологической реальности, полное или частичное отчуждение «Я» от мира, отсутствие непрерывности переживания своего существования и ряд других метаморфоз душевной жизни. Игнорирование биосоциальных условий, в которых происходит патологическое искажение субъективной картины мира личности, побуждает, например экзистенциалистов, в частности Л. Бинсвангера, трактовать шизофренический процесс как определенный способ бытия-в-мире, особый модус существования человека.

Психологическая реальность и характер человека диалектически взаимосвязаны и, по сути, представляют собой «две стороны одной медали». Как невозможно представить себе нормативную личность, с идеальной душевной жизнью, так и весьма затруднительным представляется описание «нормального характера». «Когда говорят о наличности у кого-либо того или другого определенного характера (…), то ведь тем самым, конечно, указывают на известную однобокость его психической организации, тем самым дают понять о наличности в сфере его психики известной дисгармонии, об отсутствии равновесия во взаимоотношении отдельных сторон его душевной деятельности. Ведь если бы мы имели под наблюдением человека с идеально-нормальной психикой (…), то едва ли бы можно было говорить о наличии у него того или другого «характера» [11, с. 495]. Приведенная цитата из работы П.Б. Ганнушкина «Психиатрия, ее задачи, объем и преподавание», наилучшем образом объясняет отсутствие в психологической науке типологий «нормативных» характеров, так как изучение и описание характера не возможно без привлечения данных из клинической психиатрии. Бесплодным нам представляется «спор» психологического и клинического методологических подходов к исследованию характера, где первый постулирует положение о том, что характер складывается в процессе онтогенеза индивида, а второй – полагает его врожденным качеством. Определяя характер как «сочетание наиболее устойчивых свойств личности, проявляющихся в поведении человека и определенном отношении его к окружающей действительности и к самому себе», становится очевидным невозможность отделения конституциональных его компонентов от социально обусловленных [4, с. 71]. Характер – это тот феномен, который упорядочивает конфигурацию личности, подчеркивает ее индивидуальность, являясь одновременно выражением существенных сторон психологической реальности человека и фактором оказывающим влияние на становление и изменение его субъективной картины мира в течение жизни. В связи с этим в обобщенном клинико-психологическом понимании «характер конкретного человека есть его душевно-телесная индивидуальность» [2, с. 8]. А, следовательно, правомерно анализировать уникальный мир личности в соотнесении с тем или иным типом характерологического радикала, выделенным в ТТСБ на клиническом материале, а также проследить, как характер преломляется, наполняется индивидуальным содержанием в пространстве психологической реальности человека.

Погружение в литературный мир М.М. Пришвина начинается с познания основных вех жизни писателя, его литературного творчества, рассмотренного через призму характерологических и индивидуально-психологических характеристик его личности.

пришвин_ь.jpgМ.М. Пришвин родился в 1873 году в Ельце. Отец будущего писателя происходил из купеческой семьи, владел поместьем, проиграл его в карты, оставив жену с пятью детьми без средств к существованию. Матери Пришвина пришлось приложить много сил и труда, чтобы выкупить имение и дать достойное образование детям. Уже в ранние годы жизни у Михаила Михайловича можно констатировать идеалистическое мироощущение, для которого характерно доминирование субъективной психологической реальности, особое сказочно-поэтическое видение мира. Истоки такого мировосприятия и мироощущения можно обнаружить в ярких впечатлениях детства писателя. Одно из них, бесспорно оказавшее влияние на формирование характера Пришвина – это последние воспоминание об отце. За день до своей смерти отец подарил ему свой рисунок карандашом, – на нем были изображены какие-то необыкновенные животные в елочках и подпись: голубые бобры. «Я был еще совсем маленьким, когда умер мой отец, и до того еще был неразумным, что событие смерти отца (…) не переживал глубоко. Если теперь говорю, что жалею отца, то не его именно жалею, а того отца, кто мог бы своим вниманием указать мне в жизни истинный путь. Всю жизнь я чувствовал недостаток такого отца, и, как кажется, в своих скитаниях и по земле, и по людям, и по книгам я искал себе такого отца-наставника»[*] [7, с. 3].

Стремление к «небывалому», к открытию новых территорий и стран, отражает и побег Пришвина в «Азию», который он предпринял, будучи уже учеником гимназии. Но в Азию не как определенную географическую точку на Земном шаре, а как побег в «небывалое», в Азию, существовавшую лишь в воображении и в душевных ощущениях будущего писателя. Наполнение окружающей действительности (людей, природы, вещей и т.д.) содержанием собственной психологической реальности главным образом и определило вектор развертывания личностного и творческого пути М.М. Пришвина. Например, идеалистическое мироощущение Пришвина как человека, и как писателя вскрывают такие строки, вышедшие из-под его пера: «Громадные желтые звезды догнали луну, распахнулись в золотой одежде низко-пренизко, и если бы мальчик ловил звезды сачком, как бабочек, то непременно поймал эту распахнувшуюся звезду… И может быть, где-нибудь, в самом деле, где только песок желтый-желтый, и воздух чистый-чистый, и тишина…И там в особые минуты, в полночь, звезды спускаются к самой земле…и там, быть может, совсем маленькие чистые дети бегают с сачком в руках и ловят эти звезды, и опять пускают. Ловят и пускают… И так до утра…» [10, с.82].

Превалирование субъективной психологической реальности над объективной данностью мира, характеризует склад личности М.М. Пришвина, как замкнуто-углубленный. Аутистическое отношение к окружающей действительности – это всегда самобытное «облачение» вечного, изначального, бесконечного Духа в «одежды» материи. Для М.М. Пришвина это Дух соотносится с Природой, Творчеством, Поэзией: «…сущность жизни есть тоже поэзия, или, вернее, что, конечно, поэзия есть поэзия, а жизнь есть жизнь. Но поэзию человеку можно сгустить в жизнь, то есть что сущность поэзии и жизни одна, как сущность летучего и сгущенного твердого воздуха» [10, с. 218].

Купеческое происхождение и родственные связи с представителями российского капитализма не помешали молодому М.М. Пришвину принять активное участие в работе революционного марксистского кружка, последствием чего в 1897 г. стал арест и год заключения будущего писателя в одиночной камере Митавской тюрьмы города Елгакова. Между тем, идеи К. Маркса о переустройстве мира и А. Бабеля об экономическом освобождении женщины (Пришвин перевел его книгу «Женщина в прошлом, настоящем и будущем» на русский язык), выступали для М.М. Пришвина лишь инструментом, посредством которого ему мыслилось возможным «разрубить» «Кащееву цепь», сковавшую Россию. Сказочный образ Кащеевой цепи, возникший еще в воображении Пришвина-мальчика, а не политические убеждения будущего писателя, выступали истинной причиной нелегальной деятельности М.М. Пришвина в марксистском кружке. Аутистическая сказочно-метафорическая цепь Кащея в дальнейшем стала для М.М. Пришвина индивидуально-личностной философской дилеммой свободы и необходимости, которую своим творчеством он пытался разрешить в зрелые годы: «Свобода – это если хомут по шее, а необходимость, когда он шею натирает» [7, с. 274-275]. Сам писатель свой конспиративный опыт, спустя многие годы, оценивал весьма скептически: «Мое положение в подпольной работе было почти как положение слепого на военной стрельбе. Я был чрезвычайно доверчив, влюбчив в человека, не умел вовремя догадываться о нужном, когда все молчат, плохо выдерживал в себе мысль, болтал» [7, с. 4].

Но наиболее полно характер М.М. Пришвина, вехи его личностного и творческого пути отражают взаимоотношения с В.П. Измалковой – неразделенная любовь, верность которой писатель хранил почти сорок лет. В автобиографическом романе М.М. Пришвина «Кащеева цепь» она возникает под именем Инны Ростовцевой. Знакомство со своей будущей возлюбленной у М.М. Пришвина произошло в 1902 году в Париже. В романе Алпатов (прототип М.М. Пришвина) знакомится с Ростовцевой в период отбывания наказания в Митавской тюрьме. Это событие описано М.М. Пришвиным следующим образом: начальник тюрьмы передает Алпатову письмо от «невесты», хотя в действительности у него никакой невесты не было. Письмо от прекрасной незнакомки, где были такие слова: «Очень надеюсь, что прямо после Пасхи тебя выпустят. Встретимся за границей и там будем жениться. Любящая тебя Инна Ростовцева» преобразили все мировосприятие Алпатова [9, с. 296]. «Таинственные фиолетовые слова на бумаге нашептали Алпатову, что везде человек, что мороз не старик, а молодой охотник, бродит днем по голубым следам на снегу, ночью по небесным следам. Луна – это Морозова Прекрасная Дама. Только молодой охотник, переходя с земных следов на небесные, перенес, наверно, свои земные страсти с собой: вдруг закрылась луна и все звезды. Не потому ли все и закрылось, что охотник посягнул на свою невесту: детей от прекрасной Дамы иметь никому не дано» [9, с. 298]. Что перевернуло весь душевный мир Алпатова? Любовное письмо-признание и короткая встреча в тюремной комнате для свиданий со своей «невестой», скрытой под густой вуалью, не позволяющей разглядеть черты лица. Алпатову запомнился только голос Ростовцевой, который он будет неутомимо искать по самым разным уголкам Европы. Отчетливый яркий образ своей возлюбленной – это лишь плод воображения, запечатленной в душе писателя на многие годы. «Женщина протянула руку к арфе, тронула пальцем, и от прикосновения пальца ее к струне родился звук. Так было и со мной: она тронула и я запел» [7, с. 4]. Художественный вымысел и биографические факты взаимоотношений с В.П. Измалковой (И.Ростовцевой) настолько переплетены между собой, что становится очевидным – для замкнуто-углубленного М.М. Пришвина они не разделимы по своей сути, и являются отражением единой реальности его любви к этой женщине. 1905 год, запись в дневнике писателя: «Что было бы, если бы я сошелся с той женщиной. Непременно несчастье: разрыв, ряд глупостей. Но если бы (то было бы чудо) мы устроились…да нет, мы бы не устроились. Я люблю тень той женщины и не знаю, мог бы узнать на улице или нет. Я по привычке всегда ищу ее глазами в петербургской толпе, но никогда не нахожу» [7, с. 11]. 1913 год: «Раз в своей жизни видел я Бога. Это было, когда мы встретились весной. Сколько было света! Какая чистая, тихая вода в озерах. Какие волшебные зеленые светящиеся деревья были вокруг озер!» [7, с. 58-59]. 1914 год: «Вот прошла большая полоса моей жизни, двенадцать лет под гипнозом…Конечно, победила она и тем именно, что я перестал верить в нее, потому что теперь я уже знаю наверно, что это я творил ее. Та фантастическая женщина, которой посвящены мной эти двенадцать лет, похожа на страшное зеркало, в котором самый хороший человек все равно будет с кривой рожей. Есть такая особенная точка в сердце, возле которой все нажитое изо дня в день с великим трудом меркнет, и всякая жертва не принимается и отвергается. Но ведь может быть все-таки зеркало это не криво?» [7, с. 59-60]. И еще одна запись в дневнике М.М.Пришвина, датированная 1928 годом: «Закончена в отделку «Кащеева цепь». Роман был начат в 1922 году, значит, писался 6 лет. В основу второй части, где изображается любовь, положено личное переживание в 1902 году. Единственное сохранившееся письмо моей невесты с отказом мне во все время писания лежало под руками и давало мне силу писать. По возращении из Питера, когда откроется земля, я похороню его в землю, и это место будет могилой моей любви. Я твердо верил, что этот роман будет жить взамен нашего ребенка» [7, с. 147-148].

Разрыв, так целостно и не сложившихся полнокровно-чувственных любовных отношений с В.П. Измалковой, послужил в начале причиной сильного душевного срыва М.М. Пришвина – субдепрессивное состояние, суицидальные мысли, навязчивые страхи, а спустя три года – мощным стимулом для духовного возрождения в литературном творчестве. Первый рассказ М.М. Пришвина «Сашок» был опубликован в 1906 году. О своем первом писательском опыте М.М. Пришвин вспоминает так: «…однажды на глухом полустанке, терзаемый одиночеством и тоской (…) я выдумал себе немного пописать: взял лист бумаги, и стал писать какие-то воспоминания своего детства. И вдруг увлекся: радостное волнение впервые охватило меня, и я не заметил, как пробежали томительные часы ожидания. (…) Тут-то я опомнился, и радость моя стала еще больше: я понял, что совершилось величайшее открытие в моей жизни, - мне теперь нечего бояться себя и своего одиночества. (…) Теперь я только и ждал, чтобы остаться наедине, затвориться в себе и, в самом себе разгораясь, выходить из своего одиночества в широкий мир» [7, с. 5].

Главная тема литературного творчества М.М. Пришвина – это Природа, воплощающая для писателя и вечный изначальный Дух, и сокровенные уголки человеческой души. «Природа – это любовь, а человек – это что из любви можно сделать» [10, с. 26].«Гармония, это когда в природе человек находит соответствие своей душе» [10, с. 6]. 

Обучение в Лейпцигском университете на агрономическом отделении философского факультета, затем работа агрономом на Родине, экспедиция на Север по совету этнографа Л.Е. Ончукова, с поручением Русского географического общества, для сбора сказок, итогом которой стала первая книга М.М. Пришвина «В краю непуганых птиц». Это лишь некоторые основные отрезки пути, которые преодолел писатель в поисках «территории своей души», раскрытии и творческого выражения собственного «Я». В первой книге М.М. Пришвина, вышедшей в 1907 году, реализовался новый для русской литературы поворот натурфилософской темы «человек и природа». В ней сказались особенности творчества М.М. Пришвина, которое находится одновременно в пространстве науки и искусства. Объективность изображения, научная точность историка, географа, этнографа, достоверность деталей сочетаются с аутистически-поэтическим, пантеистическим восприятием мира. В 1907 году М.М. Пришвин отправляется в новое путешествие на Соловки – «путешествие в страну без имени, без территории, куда мы в детстве бежим», и на свет появляется новая книга – «За волшебным колобком». Это литературное произведение также этнографично, однако, в поиске неведомой страны, отчетливо звучит мотив сказки. «Сам же Пришвин понимает сказку как творческую мечту, без которой не может быть у человечества никакого движения к лучшему. Таким образом, способность творить сказку и осуществлять ее по правде – это и есть величайшая созидательная сила человека. Сказка осуществляется и открытиями науки, и созиданием произведений искусства, и созиданием прекрасного в самой бытовой повседневности. Вот почему поведение творческого человека нельзя судить по старым образцам и мерить его жизнь и работу на общий аршин. Для суда нужно, чтоб прошло время. Так думает Пришвин, он это узнал по собственному опыту жизни» [10, с. 73].

Книга «За волшебным колобком» принесла М.М. Пришвину литературную известность. Писатель завязывает личные отношения с М. Горьким, А. Толстым, А. Блоком, А. Ремизовым, Д. Мережсковским. И в биографии писателя еще не раз можно встретить упоминания о новых «экспедициях» в самые отдаленные уголки России, откуда он привозил впечатления и путевые заметки, служившие материалом для новых литературных произведений. «Что же это нас манит в природе? Откуда гармония? Думаю, что манит нас сотворчество, в котором находятся все живые и неживые существа мироздания… Мне кажется, что всю природу можно найти в душе человека со всеми лугами, цветами, волками, голубями и крокодилами. Но всего человека вместить в природу не возможно; и не закопаешь всего, и не сожжешь огнем, и не утопишь в воде. Гордиться тут особенно нечем, - вся природа всем составом своим сотрудничает с человеком в создании слова как высшей формы. И в этом смысле слово человеческое много значительней солнца, от которого как будто рождается вся жизнь на земле»[10, с. 152-153].

Первый этап творческого самовыражения М.М. Пришвина посредством открытия созвучного своей душе в Природе и путешествий в поиске «небывалых стран» сочетается с постоянным внутренним диалогом писателя, со своей безвозвратно потерянной возлюбленной, ставшей его Музой на многие десятилетия. Второй этап – это творческая зрелость, создание нового жанра в литературе – поэтической новеллы, и зрелость личностная – открытие «небывалого» в повседневной жизни, обретение Дома, нового созидающего чувства любви к женщине. «Долго, страстно и жадно метался он в поисках «края непуганых птиц» - так он называл для себя свою мечту о добре жизни, о прекрасном. Потом он понял очень простое: прекрасное, или, как он говорит, «небывалое», можно найти в обычной жизни, надо только научиться видеть. Весь секрет, оказывается, во внимании. Человек, вооруженный таким пристальным вниманием, не бежит за мечтой, а останавливается прочно на месте – «становится на свой корень», - и мир начинает сам ходить вокруг него. Вникая в смысл знакомых, казалось бы, предметов, человек постигает самую суть жизни, ее разнообразие, ее богатство и может об этом рассказать людям. Мечта человека находит себе очень близко свой дом, иногда рядом» [10, с. 149].

Гармонии и умиротворения в собственной душе, построения непротиворечивой концепции субъективной картины мира М.М. Пришвин достиг, лишь переступив порог шестидесятилетнего возраста. И, как в самом начале писательского пути, немаловажную роль в процессе личностного и творческого становления М.М. Пришвина в поздние годы сыграла любовь к женщине. Встреча с Валерией Дмитриевной Лебедевой в 1940 году, впервые появившейся в его квартире в качестве помощницы-секретаря от Литературного музея открывает новую веху в жизни М.М. Пришвина. «То, во что мы верим в детстве и ранней юности, в какое-то настоящее, в глубине нашей души навсегда остается, только мы, взрослые, серьезно не верим, что это настоящее возможно здесь, на земле. Так я ждал свою настоящую невесту и постепенно терял надежду в том, что Настоящая может встретиться в жизни, а не существует только в поэзии, как Прекрасная Дама. Я еще никак не могу окончательно увериться в том, что это пришла Настоящая» [7, с. 282]. «Моя любовь к ней есть во мне такое «лучшее», какое в себе я не подозревал никогда. Я даже в романах о такой любви не читал, о существовании такой женщины только подозревал. Песня всей моей жизни, такая долгая, такая настойчивая и упрямая, привлекла ко мне славу: она вызвала ко мне из хаоса любовь человека» [7, с. 283]. «И еще один морозно-солнечный день. Хотя внутри все повертывается по-разному, но средняя линия – это полная уверенность в своей правоте и совершенное спокойствие: без этой встречи моя жизнь была бы непонятной. Теперь в моей жизни было две звезды – звезда утренняя (29 лет) и звезда вечерняя (67лет) и между ними 36 лет ожидания. 40-й год загад: крест или «приди!», и она пришла, и жизнь моя стала прозрачной и ясной» [7, с. 285].

Чувство М.М. Пришвина к В.Д. Лебедевой несет в себе яркий отпечаток любви человека замкнуто-углубленного характера. Для М.М. Пришвина любовь – это нечто изначальное и вечное. Любовь отдельного человека есть лишь капля, почерпанная из неиссякаемого универсального источника Вселенской Любви. Любовь для писателя предстает и как всеобъемлющее космическое чувство, и как идея, теоретический конструкт и как субъективное отношение одного человека к другому. И всю палитру своих переживаний, связанную со встречей В.Д. Лебедевой, М.М. Пришвин рассматривает через призму собственной концепции любви. «Ляля мне представляется единственной, что на свете другой подобной быть не может. Но сегодня на почте я видел одну барышню с глазами, похожими на Лялины, и мне подумалось: «А может быть, это я создаю Лялю, как единственную в мире женщину, на самом же деле такие «ляли» встречаются? Может быть, и все так, кто любит, порождают из себя те прелести, которые я приписываю одной Ляле? Может быть, эта ее любовь кажется такой исключительной только потому, что я никакой любви не испытывал и мне «все благо»?». Принимаю, что так, но вместе с тем и утверждаю, что на земле у людей существует великая любовь, единая и беспредельная. И в этом мире любви, предназначенной человеку для питания души в той же мере, как воздух для крови, я нахожу единственную, которая соответствует моему собственному единству, и только через это соответствие единства с той  и другой стороны вхожу в море всеобщей любви человеческой. Вот почему даже самые примитивные люди, начиная свою короткую любовь, непременно чувствуют, что не им одним, а всем хорошо на земле жить, и если даже очевидно, что хорошая жизнь не выходит, то все-таки возможно человеку и должно быть счастливым. Итак, только через любовь можно найти себя как личность, и только личностью можно войти в мир любви человеческой»[7, с. 287].

Неотделим от позднего творчества и личности М.М. Пришвина его дом в деревне Дунино, который стал не просто последним пристанищем писателя, а экстериоризацией «территории его души». «Кроме литературных вещей, в жизни своей я никаких вещей не делал и так приучил себя к мысли, что высокое удовлетворение могут давать только вещи поэтические. Впервые мне удалось сделать дом как вещь, которую все хвалят, и она мне самому доставляет удовлетворение точно такое же, как в свое время доставляла поэма «Женьшень». В этой «литературности» моего дома большую роль играет и то, что вся его материя вышла из моих сочинений и нет в ней ни одного гвоздя несочиненного. Так мое Дунино стоит теперь в утверждение единства жизни и единства удовлетворения человека от всякого рода им сотворенных вещей: все авторы своей жизни, и всякий радуется своим вещам» [10, с. 151-152].

По классификации старения, предложенной Д.Б. Бромлей, личностные трансформации М.М. Пришвина на поздних этапах жизненного пути можно отнести к конструктивному типу. «Вот счастье бывает какое – дожить до преклонного возраста и не склоняться, даже когда согнется спина, ни перед кем, ни перед чем, не отклоняться и стремиться вверх, наращивая годовые круги в своей древесине» [7, с. 270]. Данный тип старения характеризуется уравновешенностью субъективной картины мира, стабильным фоном настроения, удовлетворенностью эмоциональными контактами с окружающими людьми. «Старость бывает разная, одни старики «впадают в детство», другие постепенно, сознательно и радостно возвращаются к нему» [7, с. 416].

При конструктивном типе старения констатируется оптимистическая позиция личности, а приближающаяся смерть трактуется как естественное событие, неизбежный факт завершения жизненного цикла. «Смерть – это налог на живого человека в пользу будущей жизни» [7, с. 278]. «Люди не умирают, а присоединяются к действующему прошлому, составляют основание, благодаря которому и заметно движение мира» [8, с. 204].

Самооценка лиц позднего возраста, относящихся к этому типу устойчива и достаточно высока. Депрессивных, гипостимуляционных и гиперстимуляционных нарушений не выявляется [1].

О гармонии с миром и с самим собой, которой достиг М.М.Пришвин в поздние годы жизни, например, К.Г. Паустовский писал следующее: «Жизнь Пришвина – пример того, как человек отрешился от всего наносного, навязанного ему средой, и начал жить только «по велению сердца». В таком образе жизни заключается величайший здравый смысл. Человек, живущий «по сердцу», в согласии со своим внутренним миром, - всегда созидатель, обогатитель и художник» [5, с. 205].

Последняя тема творчества М.М. Пришвина, так до конца и не разработанная писателем – это «искусство как поведение». М.М. Пришвин приходит к мысли, что «для творчества не надо родиться непременно великим человеком и что создаваемая нами в творчестве форма – все равно книга, сад или машина – есть форма совершенного и длительного общения людей» [9, с. 501]. Произведение искусства – это не объективация таланта, который, согласно М.М. Пришвину, есть общее свойство почти всех людей, а, прежде всего, отражение поведения его творца – «…не талантом один человек отличается от другого, а поведением» [9, с. 548]. «Искусство состоит в борьбе своего собственного «хочется» со своим же собственным «надо»» [9, с. 571]. В 1950 году он записывает в своем дневнике: «Содержание художественного произведения определяется только поведением самого художника… содержание есть сам художник, его собственная душа, заключенная в форму» [10, с. 250]. В 1953 – М.М. Пришвин находит краткое и точное определение: «Поведение у меня, скорее всего, означает долг быть самим собой…» [10, с. 250].

К восьмидесятилетию писателя была издана книга «Весна света», включающая в себя произведения, созданные М.М. Пришвиным в разные годы жизни. Обращаясь в послесловии к читателю, М.М. Пришвин писал: «достигнув старости, ни за что не хотел бы променять ее на молодость». «Ко дню моего восьмидесятилетия собралось множество поздравительных писем и телеграмм. Они приносили мне пожелания долгих лет жизни. Я благодарил всех, а сам думал про себя: «Я теперь опираюсь не на количество лет, а на качество дней своих». Дорожить надо каждым днем своей жизни» [6, с. 591]. Глубокой осенью 1953 года, своей последней осенью, М.М. Пришвин сделал запись в дневнике, в которой ему удалось выразить итог своих духовных поисков, самую суть собственной философии жизни: «Осень в деревне тем хороша, что чувствуешь, как быстро и страшно проносится жизнь, ты же сам сидишь где-то на пне, лицом обращенный к заре, и ничего не теряешь – все остается с тобой» [7, с. 144].

М.М. Пришвин ушел из жизни в 1954 году. Последняя запись в дневнике писателя: «Деньки вчера и сегодня (на солнце -15°) играют чудесно, те самые деньки хорошие, когда вдруг опомнишься и почувствуешь себя здоровым» [7, с. 458]. И приписка, сделанная В.Д. Пришвиной: «…16 января около половины второго ночи Михаил Михайлович скончался от рака желудка в припадке сердечной недостаточности» [7, с. 478].

В завершении клинико-психологического анализа личностного и творческого пути М.М. Пришвина следует отметить следующее.

Во-первых, нормативно-возрастные кризисы развития личности в юношеском возрасте, а также в ранней взрослости и кризис середины жизни не были разрешены писателем позитивным образом. У Пришвина юноши обнаруживается формирование негативной «Я-концепции», по выражению Э. Эриксона – «спутанность ролей» [12]. В ранней молодости отсутствовало нормативное для данного возрастного периода жизни личности, установление полноценных интимно-личностных взаимоотношений с лицами противоположного пола, а также адаптивная форма профессионального самоопределения. Кризис середины жизни писателя – это, в сущности, навязчивое повторение психологических коллизий самоопределения личности в юношестве, отсутствие оптимальных путей их трансформации в зрелые стратегии жизнедеятельности личности.

Юношеский «бунт», не согласованность содержания субъективной картины мира с объективной действительностью, окружающей М.М. Пришвина, прослеживаются вплоть до тридцатилетнего возраста. Именно в этом возрасте М.М. Пришвин совершает первую осознанную попытку компенсации внутренней неудовлетворенности творческой деятельностью. Основная причина, по которой М.М. Пришвин не мог преодолеть инфантильный образ своего «Я» и мира кроется в замкнуто-углубленной природе его характера, постоянно вступающей в противоречие с окружающей действительностью. В дальнейшем конфликт между «территорией души» и миром вокруг себя был устранен через активное самовыражение субъективной психологической реальности в литературном творчестве. Проецирование когнитивных и эмоциональных компонентов своего «Я» на природу, преломление в ней и последующая их ассимиляция во внутреннее пространство своей личности, расширяло «территорию души», помогало находить М.М. Пришвину адаптивные стратегии конструирования жизненного пространства сообразно природе своего замкнуто-углубленного характера.

Во-вторых, идеалистическое мироощущение, сказочно-поэтическое видение мира стало для М.М. Пришвина подлинным источником гармоничного творчества и структурирования жизненного пути лишь, когда писатель вступил в период поздней взрослости. «Небывалое», к которому он стремился с самого детства, было открыто М.М. Пришвиным в повседневной смене событий «…меня стала интересовать жизнь около себя, и мне незачем стало делать далекие путешествия за небывалым. Дело в том, что это влекущее небывалое, оказывается, находилось совсем недалеко и около меня, я стал особенно любить свои ежедневные дневниковые записи об этом повседневном и близком» [6, с. 590]. «Небывалое» открылось М.М. Пришвину через неустанный творческий диалог с миром Природы. Одинокое дерево на опушке леса, трухлявый пень, тающий на горизонте клин журавлей, полевые цветы, собранные в скромный букетик – все это воспринималось и переживалось писателем как «откровение» Природы, приносило духовное удовлетворение и служило неиссякаемым источником творчества в самом широком смысле этого слова. «Купался и встретился первым глазом с незабудкой. Не знаю, что и думать, я ли на нее обратил внимание, или она сама заставила меня обратить на себя внимание (…) В этой незабудке, с ее желтеньким солнцем внутри и с небом голубым о пяти лепестках, я встретил живую вселенную, побеждающую существом своим внутреннее бессмыслие ее вертящихся органов. И пусть нет звездочек на небе, как «ангельских душек», зато есть на земле незабудки» [8, с. 525].

М.М. Пришвин начал свой путь личностного и творческого самоопределения скитаниями, а закончил домом. «Тот маленький дом, в котором мы рождаемся, разрушается со временем, как и гнездо у птиц: птицы вылетают на большой простор, предоставляя гнездо дождям и бурям, а человек должен непременно достигнуть такого простора, чтобы тело свое почувствовать вместе со всей землей, ее воздухом, светом, водой, огнем и населением как свой дом» [10, с. 155-156]. К концу жизни граница между «территорией души» писателя и объективным миром, между фактами биографии и художественным вымыслом настолько стала малозаметной, что определено сказать, где заканчивается первое и начинается второе – не представляется возможным. «Вишни цветут, и в той поре, когда под ними на темной перекопанной земле еще нет ни одного белого упавшего лепестка. В белой тесноте цветущего дерева моя душа встречается с чьей-то вечной душой, и сердце радуется тому, что еще нет на земле ни одного упавшего белого лепестка. Необъятная теснота белых цветов, как собор наших душ: такими мы сойдемся когда-нибудь и такими останемся» [7, с. 446].

 

Список литературы

1.       Анцыферова Л.И. Развитие личности и проблемы геронтопсихологии. / Л.И. Анцыферова – М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2004. – 415 с.

2.       Бурно М.Е. Сила слабых. / М.Е. Бурно – М.: Приор, 1999. – 368 с.

3.       Бурно М.Е. Терапия творческим самовыражением. / М.Е. Бурно – М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 1999. – 364 с.

4.       Мягков И.Ф., Боков С.Н., Чаева С.И. Медицинская психология: пропедевтический курс. / И.Ф. Мягков, С.Н. Боков, С.И. Чаева – М.: Логос, 2002. – 320 с.

5.       Паустовский К.Г. Золотая роза. / К.Г. Паустовский – М.: «Советский писатель», 1983. – 368 с.

6.       Пришвин М.М. Весна света. / М.М. Пришвин – М.: «Молодая гвардия», 1953. – 592 с.

7.       Пришвин М.М.Дневники. / М.М. Пришвин – М.: Правда, 1990. – 480 с.

8.       Пришвин М.М. Дневниковая проза: В 2 т. Т. 2: Из дневников последних лет. 1940; Незабудки. / М.М. Пришвин – М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2007. – 528 с.

9.       Пришвин М.М. Собрание сочинений: В 3 т., Т.1: Кащеева цепь; Мирская чаша. / М.М. Пришвин – М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2006. – 688 с.

10.  Пришвина В.Д.Наш дом. / В.Д. Пришвина - М., «Молодая гвардия», 1977. – 336 с.

11.  Психология и психоанализ характера. Хрестоматия по психологии и типологии характеров. – Самара: Издательский Дом «БАХРАХ», 1998. – 640 с.

12.  Эриксон Э. Детство и общество / Э. Эриксон – СПб.: ООО «Речь», 2000. – 416 с.

Сокращенный вариант статьи А.А Филозоп. Терапия творческим общением с литературой: клинико-психологический подход // Психотерапия – 2007 - №4 – С. 5-11.

 

 



[*] Здесь и далее курсивом выделен текст М.М. Пришвина.