Женщина-эпоха

Вечер жизни приносит с собой свою лампу.
Жозеф Жубер


С 1992 года 10 октября объявлено Всемирным Днем Психического Здоровья. В этом году его ведущая тема «Психическое здоровье пожилых людей». Его цель - привлечение внимания общественности к проблемам людей пожилого возраста; обеспечение им независимости, возможности участия во всех аспектах жизни общества, а также необходимого ухода и условий для поддержания их достоинства.

Давайте представим, что случилось чудо и старикам во всем мире обеспечили «шоколадную» жизнь. Все мы понимаем, что и в этом случае найдутся те, кто начнет радостно уминать этот «шоколад» за обе щеки, и те, кто станет недовольно брюзжать, что он горек. И так будет всегда, ибо мир внутри нас влияет на нашу жизнь не меньше (если не больше), чем мир снаружи. Яркой иллюстрацией этому утверждению служит героиня данной статьи, удивительная женщина, женщина-эпоха Анна Всеволодовна Кащенко, которой в нынешнем году исполнилось 105 лет (да-да, 105, это не опечатка)! Анна Всеволодовна – племянница психиатра Петра Петровича Кащенко, чье имя носит психиатрическая больница в Санкт-Петербурге и в честь которого долгие годы называлась московская ПКБ №1, ныне больница им. Н.А.Алексеева.

 кащенко2.jpg

Наверное, проживая столь долгую жизнь, уже перестаешь считать года. Во всяком случае, когда мы пришли поздравить Анну Всеволодовну с днем рождения, она сказала: «Мне все твердят: юбилей, юбилей! Я и подумала, что мне уже 110 лет исполнилось. А оказывается, только 105. Какой же это юбилей?!» И улыбнулась. Вот и пойми – шутит она или говорит всерьез? Чувство юмора у нее отменное, реакция – живая, глаза – молодые, да и на память не жалуется. Спрашиваем: «Говорят, вы Ленина видели?» Смеется: «Однажды мы с бабушкой были в театре, сидели в партере, а в царской ложе находился какой-то человек. Смотрел спектакль, а в перерывах газетой прикрывался – читал. И вдруг бабушка говорит: «Подожди-подожди, а кто же это там за газетой прячется? Ой! Да это же Ленин!» С тех пор считается, что я видела Ленина. А кто там на самом деле за газетой скрывался – Бог знает».

Да, тело подводит в последние годы - после нескольких переломов шейки бедра стало трудно ходить, наклоняться. Но, «ко всему приспосабливаешься», - уверяет Анна Всеволодовна и тут же демонстрирует, как научилась поднимать упавшие на пол предметы, захватывая их длиннющими ножницами, лежащими в кармашке «ходунков».

На естественный и, наверное, уже надоевший вопрос, в чем секрет ее долголетия, Анна Всеволодовна отвечает: «Я считаю, что живу долго, потому что жизнь у меня была благополучная, в ней не было стрессов». Услышав такое, недоумеваешь: а революция, войны, потеря близких, это глубокое одиночество старости – ведь сама же с горечью констатирует: «Самое ужасное, что никого не осталось. Просто никого. Новых знакомств не заводится. Вокруг вакуум – все уходят, остаешься одна»?!! Разве все это не стрессы? Однако, поразмыслив, понимаешь, что в основе долгой жизни этой и в свои 105 лет красивой женщины не отсутствие стрессов как таковых, но ее удивительно мудрое отношение к происходящему: когда всему хорошему радуешься и говоришь за это судьбе «спасибо», а все неприятности и несчастья принимаешь смиренно, не ропща, как данность, как естественную закономерность жизненного процесса… И в этом отношении так много истиной веры! Хотя сама Анна Всеволодовна называет себя «условно верующей», имея в виду, что не ходит в церковь. И добавляет: «Я верю, знаете во что? Что когда я умру, на том свете увижу сразу всех своих родных. Я словно вижу, как они стоят по «ту сторону», как я к ним прихожу, и как мы все радуемся. Знаю, что так оно и будет. В этом смысле я спокойна. В этом смысле я - верующая».

Анна Всеволодовна не боится смерти и при этом остается открыта жизни: читает книги, пишет воспоминания и мечтает освоить компьютер, чтобы с помощью интернета общаться близкими, отделенными от нее большими расстояниями. «Успею ли?» - волнуется она. Успеете, дорогая Анна Всеволодовна, обязательно успеете!


***


Дорогие читатели, мы публикуем отрывки из воспоминаний А.В Кащенко и обращаем ваше внимание на то, что полная версия воспоминаний, а также книга отца Анны Всеволодовны – Всеволода Петровича Кащенко, стоявшего у истоков современной коррекционной педагогики и заложившего основы психолого-педагогической работы с педагогически запущенными, трудновоспитуемыми детьми, хранятся в музее ПКБ №1 им. Н.А. Алексеева.


И все это было…


Не знаю, когда у отца возникла мысль о педагогической деятельности, и что навело его на эту идею. Трудно сказать, насколько это соответствует исти­не, но существует семейная легенда по этому поводу. Дело происходило в про­межуток между 1897-1900 гг. Папин племянник Юрий, младший сын Петра Петровича, был трудным ребенком. Петр Петрович со своей светлой обая­тельностью, спокойствием, доброжелательностью, уверенностью, входил «без дядек» к буйным больным, и они успокаивались (он работал в психиатрической больнице). Но со своим сыном он не всегда мог справиться, а о матери и гово­рить не приходилось.


Жили они в здании больницы. Однажды Юрий устроил на чердаке больницы пожар. Курил ли он там тайком или делал какие-то химические опыты - неизвестно. Из-за пожа­ра у Петра Петровича возникли крупные неприятности с местными властями. После этого скандала Юрия пришлось отправить в «ссылку» к дяде Всеволоду (моему отцу). Вне своей семьи Юрий вел себя при­лично, не причиняя никому неприятностей. Возможно, в этот период впервые и за­кралась отцу в голову мысль о важности и необходимости специального подхода к воспитанию трудных детей. Пока Юрий жил у моих родителей, он очень привя­зался к ним и на всю жизнь сохранил теплое и почтительное отношение….


Повзрослев, он остепенился, стал оперным пев­цом с хорошим, приятным голосом, пел в театре Зимина.


***


С 1906 г. отец начинает вплотную готовиться к своей новой деятельности - воспитанию детей с дефектами развития. Где и у кого он занимался, описано в литературе. Скажу только, что он ездил за границу (в Германию, Бельгию, Швейцарию, Италию), знакомился с постановкой дела по воспитанию и обуче­нию таких детей. И по возвращению из заграницы организовал свое учрежде­ние такого профиля.


Никаких капиталов у отца не было, на свои сбережения от работы в част­ной больнице он открыл очень скромный Санаторий-школу. Для этого в 1908 г. у М.Ф.Бландовой был арендован двухэтажный, вместительный особняк, расположенный в большом саду, с кленовой аллеей, кустами сирени и жасмина, яб­лоневыми и вишневыми деревьями. Рядом, за забором, находилась психиатри­ческая больница доктора медицины Федора Андреевича Савей-Могилевича. (У него, между прочим, в какой-то период, находился на лечении М.Врубель.)


Итак, в 1908 г. открывается Санаторий-школа в заведовании доктора В.П.Кащенко. Позже отец скажет, что в 1908 г. у него родились близнецы - младшая дочь Анна (то есть я) и сын Санаторий.

кащенко 5a.jpg

В.П. Кащенко с воспитанниками


***


В Санаторий принимались дети-невропаты, истерики, умственно отста­лые, испорченные неправильным воспитанием в семье, склонные к бродяжни­честву, с другими отклонениями в развитии, а также пироманы и клептоманы. Санаторий был рассчитан на 15-20 детей, делившихся на три-четыре группы. Принимались дети школьного возраста и только мальчики.


В доме был большой зал, пригодный для занятий на шведской стенке, была столярная мастерская, класс для занятий лепкой и рисованием, обычные школьные классы. В саду стояла трапеция, был кегельбан и городошная пло­щадка. Зимой заливался каток и деревянная горка. По воскресеньям дети ходи­ли кататься с горы у Новодевичьего монастыря на санках. Были у них и санки с рулевым управлением.


В Санатории царила семейная обстановка, дети не чувствовали казенщи­ны закрытого учреждения. Персонал также жил дружным коллективом. Все были молоды, доброжелательны и полны энергии. Часто педагогические кон­ференции проводились у нас на квартире за чаем с бутербродами, что создавало уют и доверительность в отношениях друг с другом. Не знаю, как отцу это уда­лось, но у него сразу подобрались очень способные, инициативные педагоги, с врожденным педагогическим тактом.


…Параллельно с воспитательно-педагогической работой отец начинает вес­ти научно-экспериментальную работу, привлекая в качестве консультанта то­гда уже известного невропатолога Григория Ивановича Россолимо.


Наша семейная жизнь была подчинена интересам Санатория - «мальчи­кам». Мама работала наравне с отцом, помогая и поддерживая его во всех на­чинаниях. Если отец был мозгом Санатория, то мама была его душой. Всем хо­зяйством в семье заведовала бабушка Зинаида Лукинична. Я не помню у нас горничных или какой-либо прислуги до тех пор, пока бабушка была здорова. Также не было у нас нянек. Вырастала я одна на свободе в нашем большом са­ду. Разве что немного приглядывал за мной преданный нам человек, дворник Аким Иванович.


Кроме школьных занятий, в Санатории много внимания уделялось ра­зумным развлечениям: водили детей на экскурсии, в музеи, Третьяковскую га­лерею, проводили экскурсии по городу, на Воробьевы горы и т.п. Часто устраи­вали спектакли. Декорации и костюмы делали сами дети с помощью учителей рисования и воспитателей. Особенно празднично и оживленно проходила елка на Рождество. …


***


Летом весь Санаторий выезжал в Финляндию. Красивая природа, леса, небольшие скалы, близость моря, прекрасный климат делали жизнь детей очень привлекательной и содержательной: купание, катание на гребных и парусных лодках, пешие и велосипедные прогулки, печеная на ко­стре картошка, дальние поездки на пароходе к водопаду Иматра, по Саймскому каналу и т.д. … Кроме развлечений летом дети немного занимались и школьными пред­метами, а также рисованием и лепкой, была сделана печь для обжига готовых изделий. В Финляндию частенько съезжалась многочисленная родня отца - племянники, двоюродные братья. Приезжал и Петр Петрович с семейством. А семья маминого брата всегда летом жила с нами.


Отец выбрал Финляндию для летнего пребывания, потому, что считал, что кроме достоинств природы и климата, жизнь там более культурная, сравни­тельно дешевая, и, кроме того, местное население отличалось абсолютной че­стностью.


…Первая Мировая война застала нас на даче в Финском заливе, близ Выборга. Пришлось срочно возвращаться на родину. С началом войны таможенники стали особенно придирчивы. Дети везли с собой подбитого голубка, но таможенники решили, что голубь почтовый и отобрали птицу к большому огорчению детей. Отец брал обычно целый вагон, но из-за объявленной войны пришлось потеснить­ся. На остановках стояли толпы людей, умоляющих взять их в вагон.


Во время войны отцу удалось все же снять для детей дачу под Москвой в трех верстах от Люберец - «барский дом», правда, очень скромный и деревян­ные дачки у М.М.Кожевникова.


В 1915 г. жили мы на Плющихе, в Большом Трубном переулке, дом 3 кв.9, в трехэтажном доме с внутренним двором. Часто наведывались во двор разные забавные персонажи: татары кричали - старье берем (шурум бурум), продавец с лотком на голове продавал печенку для кошек, заходили китайцы в националь­ных костюмах с косичками и аршином - продавали чесучу. Но самыми колорит­ными были сербы-шарманщики. Один являлся с большим зеленым попугаем на плече, вынимавшим клювом записочки с разными пожеланиями, другой прихо­дил с обезьянкой, одетой в яркое платьице, которая «танцевала» под звуки шар­манки. Из окон бросали шарманщику «денежки» завернутые в бумажку. Бывали иногда продавцы мечниковского кефира, появившегося в начале века.


В 1915 г. отца призвали на военную службу. Мама осталась одна заме­щать отца, и чтобы ей было ближе ходить в Санаторий, сняли еще один дом у Бландовой, куда мы и переехали. Налаженная годами жизнь Санатория шла своим чередом. Мама со всеми делами справлялась.


***


Отца освободили от воинской службы сравнительно скоро. Незаметно для жизни Санатория и нашей подошла Февральская революция. Радикальных изменений в структуре Санатория не произошло. Октябрьскую революцию отец принял легко. Передать свое учреждение государству было для отца есте­ственным и логичным шагом. Санаторий стал называться «Дом изучения ре­бенка» (в дальнейшем названия менялись). Очень скоро после революции дома Бландовой и Савей-Могилевича были национализированы. Постепенно, с большим трудом, удалось всю эту усадьбу, с девятью домами на территории от Погодинской до Большого Саввинского переулка, передать в ведение Наркомпроса для размещения на ней «Дома изучения ребенка». Представилась воз­можность развернуть работу в большем масштабе. Увеличилось количество детей-воспитанников, расширились штаты, обеспечивались жильем педагоги, вы­делилось отдельное помещение для создания музея по детской дефективности.


Преобразованный после революции Санаторий стал большим разнопла­новым учреждением, с большим объемом научной и экспериментальной дея­тельности, что помогло отцу сделать то, что он никогда не смог бы осущест­вить на свои скромные средства.


…В 1918 г. в отдельном помещении в доме по Большому Саввинскому пе­реулку отец открывает сначала шестимесячные, потом годичные курсы для подготовки педагогов-дефектологов.


***


Трагически неоправданно судьбой, не успев еще сделать много добра, в 1920 г. умер Петр Петрович Кащенко, полный тогда еще сил и энергии. Умер от осложнения после операции. В наше время его могли бы спасти, но в тяжелом 20-м году медицина оказалась бессильна (тогда еще не было антибиотиков).


Прощание с Петром Петровичем состоялось в клинической церкви. Я по-детски наивно «изрекла»: «Какой красивый мраморный дядя Петя, совсем как в музее».


***


В 1920 г. Наркомпрос (Главпрофобр) поручает отцу организовать Высшее учебное заведение для подготовки педагогов-дефектологов. Учебный Институт дефектологии размещается на Погодинской улице, дом 6, в большом здании бывшей Контрольной палаты военного ведомства.


…Просуществовал Институт, как самостоятельное высшее учебное заведение, четыре года. Отец был его ректором с 1920 по 1924 гг. Он вел там курс лечебной педагогики. В 1921 г. ГУСом ему было присвоено звание про­фессора. Позже Институт вошел как отделение дефектологии в Московский Педагогический институт имени А.С.Бубнова, размещавшийся на Малой Пиро­говской улице № 1.


В 1920 г. был созван Съезд, посвященный проблемам детской дефектив­ности, преступности и беспризорности. Я была девочкой, но прекрасно помню, с каким увлечением и подъемом отец рассказывал маме про работу съезда.

кащенко 6b.jpg

Члены оргкомитета I Всесоюзного Съезда по борьбе с дефективностью, преступностью
и беспризорностью (24.06-2.07.1920 г.). В.П. Кащенко (в центре),
А.И. Елизарова-Ульянова (третья слева), Г.И. Россолимо (второй справа).


В те годы быстро развивается и музей дефектологии Санатория. В нем уже несколько разделов: изучение ребенка, лечебная педа­гогика, отдел детского труда и творчества. К 1921 году это было уже солидное учреждение.


Дом изучения ребенка был преобразован в Медико-Педагогическую Станцию с Педагогической консультацией и музеем, ставшими учебной базой для практики студентов.


***


…В 1926 г. изменилась государственная политика в отношении старых кадров, не только в медицине и педагогике, но и в промышленности. Старых специалистов было решено убрать и поставить на их место «современных» специалистов. Осуществлялось это по-разному, где-то начиналось с травли старых «спецов» и их дискредитации, где-то - с увольнения. Коснулось это и большинства дефектологов-педагогов и в Москве, и в Ленинграде.


…В те злополучные 1926-27 гг. Лев Александрович Тарасевич (директор Института) был в командировке в Германии. Когда до него дошли слухи, что Институт разоряют, он побоялся, что его арестуют, если он вернется в Москву. Но оставаться в Германии, хотя ему предлагали, он тоже не захотел и покончил счеты с жизнью. Сейчас этот институт назван его именем.


Не вменяя в вину ничего конкретного, особенно травили отца, объявляли его владельцем «частных» домов, хотя он был только их арендатором, приписывали какие-то «идеалистические» взгляды, договорились даже до того, что он - «контрреволюционный профессор».


До того, как сняли с работы отца, уволили маму - за «семейственность». Кто-то сказал маме, потрясая кулаками: «Мы снимем позолоту с Кащенко!». Отец все это очень тяжело переживал, потому что был не только директором, но и создателем данного учреждения. Это было его детище, выпестованное его любовью и энергией.


Потеря учреждения не прошла для отца бесследно, основательно подорвала его здоровье, он потерял свою неуемную энергию и оптимизм, был надломлен психически.


После того как сняли отца, на его место посадили какого-то неизвестного никому Данюшевского. Данюшевский утвердил себя в новой должности актом вандализма - весь музей из 20 комнат, в буквальном смысле, пустил под топор. А музей к тому времени был уже широко известен не только у нас, но и за рубежом.


Позже пришлось как-то выходить из такого постыдного положения. Придумали официальную версию: музей погиб в пожаре - сгорел! Но по архивным документам пожар был 1921 году и совсем в другом флигеле. Это я знаю и без документов.


***


У отца продолжалась преподавательская работа в Педагогическом институте им. А.С. Бубнова на Малой Пироговской улице, где он читал курс лечебной педагогики. Но этого для него было недостаточно, хотелось продолжать творческую деятельность. Оправившись немного после тяжелой моральной травмы, отец начинает думать, как реализовать в дальнейшем свою работу. Вы­бор его остановился на разделе логопедии. Логопедия, как предмет, была в за­чаточном состоянии.


В конце 20-х гг. отец начинает работать в поликлинике 2-го Медицинско­го института на улице Герцена. Вско­ре он организует логопедическое отделение. Устраивались тренировочные и отчетные собрания, сначала малые, а по­том расширенные конференции. Приглашались на них сотрудники поликлини­ки, родственники больных. Весь курс лечения заикания был рассчитан, при­мерно, на три месяца. Велась большая совместная работа врача и логопеда, бы­ла продумана четкая система воздействия на личность больного, получались неплохие результаты. Очень жаль, что из-за болезни отец не успел письменно оформить всю эту работу, сделать выводы и внести, таким образом, свою скромную лепту в такую важную область, как лечение заикания у детей и взрослых. В 1931-36 гг. я работала логопедом с отцом в поликлинике 2-го Медицинского института. Это было для меня хорошей школой и заложило прочный фунда­мент для моей дальнейшей работы. Как часто я замечала, что в районных поли­клиниках роль психоневрологов сводилась к нулю - из-за неподготовленности к работе с заикающимися детьми.


***


Однажды как-то зимой, отцу позвонили из СанУпра Кремля и сказали, что он должен у себя на квартире принять Надежду Сергеевну Аллилуеву. На­значили точное время и предупредили, чтобы никого лишнего при этом не бы­ло. Домработнице дали выходной, встречала посетительницу мама. Надежда Сергеевна рассказала, что у ее сына Василия есть затруднения в чтении и пись­ме, а по арифметике затруднений нет; она понимает, что это не просто лень, и поэтому решила обратиться к специалисту (у мальчика были так называемые дислексия и дисграфия). Отец же Васи ничего такого не признает, его метод один - плеткой. Свой визит к профессору она от Сталина скрыла. Отец напра­вил для занятий с мальчиком педагога-дефектолога Александра Ивановича Муравьева. Н.С. Аллилуева произвела на отца приятное впечатление как скромная, интеллигентная, неглупая и красивая женщина.


Впоследствии Светлана Аллилуева в своих воспоминаниях, которые я слышала по Би-би-си, упомянула А.И. Муравьева, назвав его учителем брата. Дальнейшей судьбы А.И. Муравьева я не знаю. Он мог и пострадать, т.к. бывал у Сталина дома, в их квартире. Для отца этот визит прошел, слава Богу, благо­получно; ведь все могло быть в те страшные годы.


***

кащенко 4b.jpg


А.В. Кащенко


...В детстве отец ввел меня в царство музыки, водил на концерты. Особенно любил Бетховена и передал мне свою любовь к этому композитору и к музыке вообще. Был хорошим семьянином, любящим отцом, успевал уделять много внимания своим дочерям. (У Анны Всеволодовны была старшая сестра Валерия, - прим. ред.)


Когда мне было пять лет, вывел меня на каток, который заливали в саду, позже купил лыжи. Повзрослев, я стала ходить на каток, на Девичье поле. То­гда в Москве было только три катка - в Зоологическом саду, на Петровке, дом 26 и на Девичьем поле. Наш каток был самый большой и хороший. Между прочим, я познакомилась с пер­вым мужем на катке 18 марта, в день Парижской Коммуны, который в то время был «красным днем календаря».


Позже, уже в Финляндии отец научил меня плавать и грести. Любовь к гребной лодке осталась у меня на всю жизнь.


***


Наша семья и «мальчики» Санатория пользовались медицинскими услу­гами отца актера Игоря Ильинского, который имел зубную лечебницу в одном из пе­реулков Остоженки. Где-то в 1930-1935 годы сестра встретилась с Игорем на юге, в санатории, и артист рассказал ей, как в детские годы отец грозил ему, когда он выходил из повиновения, «отправить в Санаторий Кащенко». А я, в свою очередь, когда меня водили к зубному врачу, слышала, как в соседней комнате вопил страшным голосом будущий артист. И я боялась этого вопля больше, чем зубного врача.


***

…Прошли годы, многих бывших воспитанников Санатория разбросали ре­волюция и гражданская война. Связи оборвались, но часть «мальчиков» долго поддерживала хорошие теплые отношение с моими родителями.


Немного о тех, кого я помню... Сережа Гуров был сыном рабочего из г. Иваново. Попал в санаторий как клептоман. Полностью выправился, был очень способным мальчиком, хорошо рисовал. Впоследствии участвовал в Гражданской войне, вступил в партию, работал в издательстве «Московский рабочий». В 1953 г. мой муж купил дачу в Подмосковье, и мы с семьей Гурова оказались в одном дачном кооперативе. Сережа тогда часто навещал мою маму, а после ее смерти, в 1960 г., рассказал мне, что был влюблен в нее. Живя в Санатории, каким-то образом добыл мамину фотографию и хра­нил ее всю жизнь.


Диму Теннера привезли из Питера. Его отец был генералом. Мать Димы умерла, и в доме появилась мачеха. Мальчик впал в тяжелое реактивное со­стояние. В Санатории он выправился. Тоже был способным, умными прекрасно рисовал. Позже стал крупным геологом, научным работником, жил в Ленинграде и в Хибинах. Когда бывал в Москве, всегда навещал моих роди­телей. Потом стал бывать у меня в доме. Тоже после смерти моей мамы, рассказал мне, что Анна Владимировна заменила ему мать, и к ней он на всю жизнь со­хранил теплые родственные чувства...


Витя Ганшин рос без отца, его воспитывала мать. Он был несколько не­уравновешенным. В Санатории проявил актерские способности, играл во всех спектаклях. В дальнейшем стал актером Камерного театра. Его упоминает в своих мемуарах Белозерская-Булгакова. Он поставил в Камерном театре «Дети солнца» и играл там главную роль. Сохранилась афишка с его дарственной надписью «Многоуважаемому Всеволоду Петровичу и дорогой Анне Владими­ровне с большой признательностью».


С Колей Протасьевым знакомство длилось очень долго. Уже после Вели­кой Отечественной войны Колю и его жену опекала моя сестра, так как жили они очень бедно. Жена Коли была машинисткой, и сестра старалась обеспечить ее работой, а иногда просто подкармливала.


Леша Шейман звонил маме и после войны, поздравлял ее со всеми празд­никами. Позже звонил и мне.


Помню еще Володю Бернда и Володю Иекли. Володя Бернд погиб в кон­це гражданской войны. А Володю Иекли помню потому, что он много играл со мной, и бабушка спокойно оставляла меня под его присмотром. Со­хранились открытки, адресованные мне.


Вот этих мальчиков сохранила моя память.


***


В 1943 году умирает наш БАТЯ, а было ему только 73! Пережить невос­полнимую потерю и смириться с нею помогают нам ужасы войны.


После войны жизнь пошла своим чередом: шагали в ногу со всей страной, с ее взлетами и падениями. Ничего существенного в нашей семье не происхо­дило.


Постепенно подошел 1959 г., тогда для меня наступил тяжелый период в жизни. В 1959 г. погибает сестра. Не пережив потери дочери, в 1960 г. умирает мама. В 1966 г. умирает последний близкий человек - муж. Я осталась одна. Работала, и это меня спасало.


В самом конце 80-х годов на моем жизненном пути неожиданно и совер­шенно случайно появился необыкновенный, удивительный человек - Леонид Витальевич Голованов. Узнав с моих слов, что у меня есть основная работа от­ца - рукопись, которую я бережно храню в течение 50 лет, Леонид Витальевич ознакомился с ней и в 1992 году издал в издательстве «Просвещение».


Леонид Витальевич воскресил память об отце после стольких лет забве­ния! Какое это было для меня моральное удовлетворение, в корне изменившее мое мироощущение. Для меня началась «обновленная жизнь». В том же 1992 г. внук сестры отца, Александры Петровны, через газеты ищет «профессора В.П. Кащенко, проживавшего до 1941 г. в Москве, на ул. Пог., д.8» и находит меня.


1993 год я встречаю в Калифорнии в «деревушке» в четырех ча­сах езды от Сан-Франциско. Потом будет Иерусалим, Австрия и чарующая Италия! Вот тогда я поверила, что в жизни, действительно, бывают чудеса! Два чуда в один год. Трудно представить, что все это произошло со мной на склоне лет.


* * *


А еще мне повезло в жизни, и это самое главное, что у меня была такая мама...


Кроме нежной материнской любви она подарила мне свою дружбу и ду­шевную близость. Мама в жизни была очень простой, отзывчивой, искренней, излу­чавшей доброту. Люди знали это, тянулись к ней и получали всегда сочувствие, понимание и разумный совет. Рядом с ней было тепло и светло не только мне, но и всем кто с ней встречался. Мне трудно выразить полностью свои чувства, скажу только, что мама для меня - все!


...Боже мой, если бы родители могли знать, что труд отца оценен по заслугам и память о нем жива! Только одна я дожила до этого...


Материал размещен с любезного разрешения редакции газеты «Нить Ариадны» №9 (88), 2013.