Разум, который нашел себя. Автобиография

Клиффорд Бирс

Это отрывки из «Автобиографии» Клиффорда Бирса, иллюстрирующие историю его жизни и борьбы.

Clifford_Beers (1).jpg

В ТЕЧЕНИЕ ЭТИХ 3 НЕДЕЛЬ— с 18-го октября по 8-ое ноября 1902 года, когда я покинул это заведение и был переведен в больницу штата - я был постоянно либо заперт (в обитой войлоком камере или каком-то другом помещении) или под присмотром надзирателя. Более половины этого времени я провел в уютных, но суровых объятиях смирительной рубашки - в целом около 300 часов.

Все время, что я подвергался этому ужасному надругательству, я чувствовал себя словно в изгнании. Я был отрезан от всех непосредственных и всех честных косвенных связей с моим юридически назначенным опекуном - моим собственным братом - а также со всеми другими родственниками и друзьями. Я был лишен даже удовлетворительной связи с директором этого учреждения. Я видел его всего два раза, и то столь недолго, что не смог убедительно описать ему свое бедственное положение. Эти беседы происходили в две субботы, которые пришлись на период моего "изгнания", так как именно по субботам директор обычно совершал свой еженедельный обход с целью инспектирования. 

Каковы были мои шансы успешно представить мое дело, если моей кафедрой была обитая войлоком камера, а публикой - за исключением директора - те самые люди, которые издевались надо мной? В подобных случаях мое сдерживаемое негодование выливается в  такой необузданной форме, что мои протесты теряют всякое правдоподобие. Моя речь сделалась бессвязной. Я говорил слишком много и отвлекался от темы, что естественно для состояния возбуждения. Заметки, которые мне удалось написать на обрывках бумаги, были конфискованы, вероятно,  доктором Джекиллом-Хайдом*. Как бы там ни было, всего через несколько месяцев директор узнал о моем лечении, когда по моему требованию (хотя в это время я был уже в другом месте) губернатор штата обсудил с ним мою проблему. Как мне удалось добиться этого обсуждения, несмотря на то, что я  все еще оставался фактически заключенным в другом месте, я расскажу, когда придет время. И вот - не прошло и  нескольких дней после моего перевода из этого (первого) учреждения в другое, когда я впервые за 6 недель увиделся с моим опекуном и он узнал о лечении, которому я подвергался. Оказалось, что несколько раз он звонил по телефону из своего офиса в Нью-Хейвене ассистенту врача и справлялся о моем состоянии. Хотя Джекилл-Хайд говорил ему, что я чрезвычайно возбужден и меня трудно контролировать, он даже не намекнул, что я подвергаюсь каким-либо необычным ограничениям. Доктор Джекилл сознательно обманывал всех, и - как показали дальнейшие события - самого себя тоже; ведь если бы он тогда понял, что однажды я смогу сделать то, что я потом сделал, его осмотрительность наверняка обуздала бы его жестокость.

Насколько беззащитным и зависимым от милости своих надзирателей может быть пациент, показывает поведение этого человека. Как-то на третью неделю моего пребывания в смирительной рубашке я отказался принимать лекарство, принесенное надзирателем. Все это время я регулярно, без возражений принимал это безвредное варево; но тут я решил, что, раз директор отклонил большинство моих требований, я не стану больше исполнять все его требования. Надзиратель не стал со мной спорить, он просто сообщил о моем отказе доктору Джекиллу. Через несколько минут доктор Джекилл-доктор Хайд - в сопровождении еще трех надзирателей появился в моей обитой войлоком камере. Меня одели на ночь - в смирительную рубашку. В руках у мистера Хайда была резиновая трубка. Рядом стоял надзиратель с микстурой. В течение двух лет основной угрозой было применение этой "трубки", если я откажусь от микстуры или еды. Я начал воспринимать ее как миф; но то, что мой угнетатель сейчас держал ее в руках, убедило меня в реальности этой угрозы. Я видел, что доктор и его подручные были настроены серьезно; и так как я вытерпел уже достаточно мучений,  что же мне оставалось.

- Что вы собираетесь с этим делать? - спросил я, глядя на "трубку".

- Надзиратель сказал, вы отказываетесь принимать микстуру. Мы собираемся заставить вас принять лекарство.

- Я приму старое лекарство.

- Вы упустили свой шанс.

- Хорошо, - сказал я. - Засуньте в меня это лекарство любым способом, который вам нравится. Но придет время, когда вы пожалеете, что сделали это. А когда оно придет, вам нелегко будет доказать, что вы имели право насильно заставить пациента принимать лекарство, от которого он отказался. Я кое-что знаю об этике в вашей профессии. Вы не имеете права делать по отношению к пациенту что-либо, кроме того, что принесет ему пользу. И вы это знаете. Все, что вы пытаетесь сделать, это - наказать меня, и я честно предупреждаю вас, что буду преследовать вас, пока вас не только не выгонят из этого учреждения, но и исключат из медицинского общества штата. Вы - позор вашей профессии, и медицинское общество обратит на вас внимание достаточно быстро, когда некоторые его члены, с которыми я дружен, услышат об этом. Кроме того, я сообщу о вашем поведении губернатору штата. Он может кое-что предпринять, даже несмотря на то, что это - не государственное заведение. А теперь, будьте вы прокляты, делайте все, на что вы способны!

Для человека в моем положении это была довольно сильная речь. Доктор был явно обескуражен. Если бы он не боялся потерять авторитет в глазах своих санитаров, которые стояли тут же, думаю, он дал бы мне еще один шанс. Но он был слишком горд и недостаточно мужественен, чтобы отступить от своего мнения, пусть и ошибочного. Я больше не сопротивлялся, даже не говорил ничего, потому что больше не хотел, чтобы доктор остановился. Не то чтобы я предвкушал удовольствие от предстоящей процедуры, просто мне очень хотел понять, на что он может пойти. И он, и санитары знали, что у меня в запасе всегда есть трюк-другой, даже и в смирительной рубашке. Так что они предприняли дополнительные меры предосторожности. Меня уложили на спину, подо мной был всего лишь тощий тюфяк. Один надзиратель держал меня. Другой стоял рядом с микстурой и воронкой, через которую он готовился влить лекарство, как только мистер Хайд введет мне трубку в носовой проход. Третий просто стоял рядом как подкрепление на всякий случай. Хотя введение трубки, если делать его умело, не должно причинять боли, операция, произведенная мистером Хайдом, была мучительной. Как он ни старался, он никак не мог ввести трубочку правильно, хотя я никоим образом не мешал ему. Казалось, от смущения его руки утратили все навыки, если они вообще были. Через 10 минут этой неумелой "работы" (так мне показалось,  хотя на самом деле, наверное, прошло не больше 5 минут) он оставил свои попытки, но только после того как у меня началось носовое кровотечение. Он был явно огорчен, когда уходил вместе со своими подручными. Интуиция подсказывала мне, что они скоро вернутся. Что они и сделали, вооружившись новыми орудиями войны. На этот раз доктор ввел мне между зубами деревянный колышек - чтобы я не смог закрыть рот, хотя обычно он хотел именно этого. После чего он засунул мне в горло резиновую трубку, потом его помощник приладил к ней воронку, и влил лекарство - во всяком случае, какую-то жидкость, потому что ее медицинские качества не оказывали на меня никакого действия.

Так как скудные отчеты, полученные моим опекуном за эти 3 недели, сообщали, что улучшения в моем состоянии, на которое он надеялся, не произошло, он специально приехал в клинику, чтобы лично обо всем разузнать. По прибытии его встретил не кто иной, как сам доктор Джекилл, который сказал ему, что я нахожусь в очень возбужденном состоянии, которое, заявил он, только усугубится личной встречей с братом. И поскольку для любого человека свидание с братом в таком положении, как мое, будет только болезненным испытанием и, хотя мой опекун и проделал большое путешествие к месту моего заключения,  он может только попытаться отговорить его от свидания. Правда, доктор Джекилл сообщил ему, что он нашел необходимым применить ко мне "ограничение" и "изоляцию" (профессиональные эвфемизмы для "смирительной рубашки", "войлочной" комнаты и т.д.), но в его словах и намека не было на жестокое обращение. Благоразумные советы доктора Джекилла, без сомнения, были вызваны тем, что он понимал: как только я получу возможность поговорить со своим опекуном, ничто не помешает мне дать ему подробный отчет о моих страданиях - каковой отчет будет к тому же подкреплен свежим синяком у меня под глазом.


* Автор имеет в виду повесть Роберта Льюиса Стивенсона "Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда", герой которой, респектабельный доктор Джекилл, по ночам превращается в отвратительного преступника мистера Хайда (прим. переводчика).

Это перевод статьи A Mind That Found Itself: An Autobiography. Am J Public Health. 2010December; 100(12): 2354–2356. 

Перевод Т.А. Файнштейн